Книга Сгорать от любви (и от стыда), страница 59 – Яна Шарм

И вот настал момент тостов. Подняли бокалы — у кого с соком, у кого с морсом, у дежурных — с чаем. Главный, конечно, был за Новый год. Второй — за тех, кто в эту секунду на посту. А третий поднял Сергей. Он встал, и в его руке бокал казался таким же надежным, как и пожарный рукав.

— Хочу сказать спасибо… одной кошке, — он с теплой, лучистой улыбкой посмотрел на Вику. — И одной очень смелой, хоть и не самой грациозной девушке, которая ради этой кошки полезла на дерево в немыслимых розовых трусах с пони.

Громкий смех, аплодисменты и одобрительные возгласы прокатились по залу. Вика покраснела, но не от стыда, а от переполнявших ее чувств, и спрятала лицо в ладонях.

— Я до сих пор не понимаю, что в тебе больше — отваги или безрассудства, — продолжал Сергей, и его голос стал тише, серьезнее, наполненным нежностью. — Но именно это твое «безрассудство» подарило мне все. Тебя. Нашу Машку. Вот эту вот… нашу сумасшедшую, шумную, самую лучшую на свете семью. — Он обвел рукой шумную, гостеприимную часть, своих братьев, их общий дом.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием гирлянд, прозвучал ее голос, тихий, но четкий:

— Я тогда не кошку спасала, Сереж.

Все взгляды обратились к Вике. Она подняла на него глаза, сияющие слезами.

— Я себя спасала. От… от скучной, правильной, выставочной жизни. От тишины, в которой слышно, как тикают часы. И, кажется, — голос ее дрогнул, — у меня получилось.

В ее глазах стояли слезы. Слезы абсолютного, выстраданного, настоящего счастья.

— Ура! — крикнула Маша, подхватив настроение и поднимая свою кружку с соком.

— Ура-а-а! — дружным, громовым раскатом подхватили пожарные, и звон бокалов смешался со смехом и новогодними песнями.

Позже, когда Маша, уставшая от впечатлений, уснула, укутанная в пожарную куртку на диване, а гости стали расходиться, Вика и Сергей остались одни у огромной елки. Они сидели на полу, прислонившись спиной к дивану, в ногах у которого посапывала дочь, и смотрели на огоньки гирлянд, отражавшиеся в блестящих шарах. Воздух все еще был пропитан запахом хвои и мандаринов.

— Помнишь, как ты тогда сказал, что можешь показать мне настоящий огонь? — спросила Вика, положив голову ему на плечо и закрыв глаза. Она вдыхала его знакомый запах — дым, мужскую кожу и теперь еще и еловую хвою.

Сергей обнял ее крепче, его большая ладонь согревала ее плечо.

— И ведь показал, — прошептал он, целуя ее в макушку. — Только это оказался не тот огонь, что разрушает. А тот, что согревает. Тот, вокруг которого собирается семья.

Они сидели так в тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием спящей дочери и тихим потрескиванием гирлянд. За окном, оранжево освещенные уличными фонарями, начинали кружиться первые, пушистые снежинки, обещая белое, чистое, новое будущее.

И Вика поняла, что это и есть ее настоящая жизнь. Не идеальная, прилизанная картинка из глянца, а живая, шумная, порой неудобная, но бесконечно родная и теплая. Где пахнет не дорогим парфюмом и деньгами, а елкой, мандаринами, дымом и детским кремом — тем самым дымом, что однажды спас ее от вечной, бесснежной зимы одиночества.

Идиллия их общего мира, пахнущего хлебом и яблочным пирогом, длилась почти год. Дом, который они называли своей крепостью, действительно был ею: прочные стены, горящий в камине огонь и смех Машки, заполнявший собой каждую щель. Но любая крепость проверяется осадой.