Книга Сгорать от любви (и от стыда), страница 12 – Яна Шарм

Она, в свою очередь, рассказывала о мире арт-менеджмента, о подводных течениях в организации выставок, опуская детали, которые могли бы выдать ее «правильную» жизнь. Она ловила себя на том, что говорит с ним легко, без той постоянной оглядки на то, «как это прозвучит», которая сопровождала каждый ее разговор с Дмитрием.

— Ты наверняка имеешь дело с настоящим огнем, — заметила она, глядя, как он вертит в руках кружку. Его пальцы были испачканы чернилами от только что купленной книги о военной истории. — А я имею дело с его имитацией. Освещением для картин, температурой в залах, горячими головами художников.

— Зато у тебя картины не кричат и не плачут, когда их несут из огня, — парировал он. — А у меня… бывает по-разному. Иногда выносишь человека, а он уже не дышит. Или выносишь вещь, какую-нибудь затерзанную фотографию в рамке, а они, родственники, рыдают над ней, как над самым дорогим. Вот где настоящий огонь. В их глазах.

Он говорил это без пафоса, просто как о факте. И от этой простоты у Вики сжалось сердце.

— А не страшно? — вдруг спросила она, глядя на его руки, лежавшие на столе. Сильные, с выступающими костяшками и тонкой сетью мелких шрамов и ожогов. — Каждый день идти в этот огонь. Смотреть ему в глаза.

Он пожал плечами, его взгляд стал отстраненным, будто он заглянул куда-то внутрь себя.

— Страшно. Но это другая страшилка. Четкая. Там есть враг — огонь. Есть задача — спасти. Есть братья, на которых можно положиться. Все просто. Гораздо страшнее бывает тут, снаружи. Где все запутано и непонятно. Где люди годами горят изнутри, тихо, без пламени, и никто не бросается их спасать.

Его взгляд упал на ее руку, лежавшую рядом с кружкой. На обручальное кольцо, которое она, дура, забыла снять. Она инстинктивно прикрыла его другой рукой. Он заметил. Конечно, заметил. Его лицо не изменилось, но в глазах промелькнула тень.

— А тебе не страшно? — тихо спросил он, глядя ей прямо в глаза. Больше не «вы», а «ты». Резкая, интимная смена, сметающая все формальности. — Сидеть в своей идеальной клетке и бояться в ней дышать? Бояться, что хрусталь зазвенит от твоего крика?

Она ахнула, словно он ударил ее посильнее, чем любое физическое воздействие. Но это был не удар. Это было освобождение. Признание. Кто-то наконец-то увидел. Не идеальную картинку, а то, что скрывалось за ней — тихое, безысходное отчаяние.

— Да, — прошептала она, и голос ее сломался, предательски задрожав. — Чертовски страшно.

Он не стал ничего говорить. Не стал утешать или давать советы. Он просто протянул руку через стол и накрыл своей широкой, шершавой ладонью ее пальцы, все еще сжимавшие чашку. Его прикосновение было обжигающим, как прикосновение к раскаленному металлу. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь, что он уберет руку, и снова вернется ледяное одиночество.

— Я с того дня вспоминаю одно, — сказал он, и его большой палец начал медленно, почти гипнотически водить по ее костяшкам, рисуя невидимые узоры. — Не твои смешные трусы. А твои глаза. В них был такой огонь. Такой безумный, отчаянный вызов всей этой ху… всей этой благополучной, вымершей красоте вокруг. Я подумал — вот оно. Настоящее. Та самая искра, из которой может разгореться настоящее пламя.

Он наклонился чуть ближе через стол, и его лицо было теперь так близко, что она видела золотые искорки в его карих глазах, маленький шрам над бровью и упрямую прядь волос, выбившуюся на лоб.