Книга Сгорать от любви (и от стыда), страница 13 – Яна Шарм

— И я с того дня хотел сделать только одно.

Он не стал спрашивать. Он не стал ждать разрешения или сигнала. Его движение было стремительным и безоговорочно уверенным. Он отпустил ее руку, чтобы своей рукой коснуться ее щеки, крупные пальцы ушли ей под подбородок, притягивая ее к себе через узкий столик. И поцеловал.

Это был не робкий, вопросительный поцелуй. Это был захват. Завоевание. Заявление на право собственности. В нем была вся та страсть, вся та прямая, не знающая полутонов мужская энергия, которой ей так не хватало. Его губы были твердыми и властными, они заставляли ответить, требовали сдачи. И она сдалась. Стоило ей откликнуться, отозваться на его натиск, как поцелуй смягчился, стал глубоким, исследующим, бесконечно нежным. Он был как сам Сергей — грубый брутальность снаружи и потрясающая, неожиданная нежность в сердцевине.

В ушах стоял гул, мир сузился до точки соприкосновения их губ, до его руки на ее щеке, до вкуса горького кофе и чего-то неуловимого, что было просто им, — смесь свежего воздуха и той самой, желанной, опасной свободы.

Он отпустил ее так же внезапно, как и начал. Они сидели, тяжело дыша, разделенные узким столиком, но ощущая такую близость, будто между ними не было никаких преград. Воздух потрескивал от пережитого напряжения.

— Вот, — хрипло выдохнул он. Его глаза пылали триумфом и чем-то еще, более глубоким. — Я это сделал.

Вика не могла вымолвить ни слова. Она прикоснулась кончиками пальцев к своим губам, все еще горящим, полным, невероятно живым от его прикосновения. Внутри все горело. Трещало и рушилось. Все запреты, все страхи, вся ледяная скорлупа ее брака обращалась в пепел, уносимый ветром этого безумного, прекрасного поцелуя.

Она вскочила, чуть не опрокинув стул. Книги на соседнем столе качнулись, грозя обрушиться.

— Мне… мне нужно идти.

— Я знаю, — кивнул он, не пытаясь удержать. Не произнося ни слова о следующей встрече. Его глаза, все еще темные от страсти, говорили обо всем сами. Он добился своего. Он разжег пожар, и теперь он знал — он будет греть ее изнутри, куда бы она ни побежала.

Она почти бежала по улице, под холодным осенним дождем. Капли падали на ее разгоряченное лицо, смешивались со слезами, но не могли остудить тот пожар, что бушевал внутри. Она провела языком по губам, снова и снова возвращаясь к тому моменту, к его вкусу, к его силе.

Это было страшно, безрассудно и абсолютно неправильно. И впервые за много лет она чувствовала себя по-настоящему, до головокружения, живой. И этот пожар она не хотела тушить.

Ужин был идеальным, как и всё в их жизни. Стейки средней прожарки, спаржа на пару, дорогое бургундское. И тишина. Глубокая, звенящая, нарушаемая лишь точным, размеренным звоном ножа и вилки Дмитрия о фарфор и шелестом страниц делового отчета, который он изучал, не отрываясь. Он ел и читал одновременно, его присутствие за столом было формальностью, обязанностью.

Вика ковыряла вилкой еду, глядя на свое размытое отражение в черном окне. Она видела женщину с заплетенными в тугой узел волосами, в дорогом шелковом халате, в идеальной, выхолощенной обстановке. И эту же женщину с тайной, пылающей внутри, как украденный уголёк.

Эта тайна делала ее глаза блестящими, а губы — припухшими от недавнего, дерзкого поцелуя. Она была чертовски привлекательной, и он, единственный, кто должен был это видеть, был слеп.