Книга После развода. Мы не сберегли нашу любовь, страница 45 – Арина Арская

Я не дожидаюсь ответа, выхожу из палаты и громко хлопаю дверью. Не специально.

Просто пальцы не слушаются, и все напряжение, что накопилось все эти минуты, выплескивается в этом резком, оглушительном звуке.

Я остаюсь один в пустом, пропахшем хлоркой коридоре. Прислоняюсь затылком к холодной, гладкой стене. Закрываю глаза.

Из-за двери доносится голос Абрамовой:

— А мне понравился твой муж. Я вообще мрачных мужиков люблю. они такие захадошные, — смеется, — так и тянет эту захадку разгадать. Мужик-ребус, короче.

Я замираю, жду, что ответит Минерва. Но слышу лишь ее усталый, безразличный вздох.

И тогда дверь открывается, и ко мне выходит Людмила Ивановна. Ее лицо серьезное, усталое.

— Ну что, уважаемый, поговорим? — говорит она, и в ее голосе нет ни капли снисхождения. Только профессиональная холодность. — Только без криков. Мои пациентки отдыхают.

Я держу ладонь Сени. Её пальцы холодные, влажные, и я чувствую, как мелко дрожит её рука в моей. Она сидит на краешке койки, сгорбившись, и продолжает всхлипывать. Её тёмно-русые волны волос растрепались.

— Ну, хватит уже разводить тут сырость, — вздыхает Абрамова у окна, отрываясь от созерцания серого больничного двора. — А то я сама сейчас как зареву, а я, предупреждаю, реву очень громко и некрасиво. Я женщина чувствительная. — Она оборачивается к нам, и я вижу, как её собственные глаза на влажняются. Она смахивает непослушную слезу тыльной стороной руки и фыркает. — С трудом сдерживаюсь, честное слово.

С соседней койки Соловьёва, вся хрупкая и бледная, как фарфоровая куколка, подаётся вперёд. Её тонкие пальцы с аккуратным розовым маникюром сжимают край её простынки.

— Ну, с мамой же всё хорошо, — говорит она тихо, с милой, ободряющей улыбкой. — Мама жива, ребёночек жив, всё хорошо. Ну, вытри слёзки.

Она протягивает Сене упаковку бумажных салфеток, тонких и шуршащих. Сеня дрожащей рукой выдёргивает одну, скомкивает её, промакивает распухшие, подведённые чёрным глаза и громко сморкается.

— Я такие ужасы говорила про этого ребёночка, — сипит она в салфетку, и её голос снова срывается на надрыв. Она накрывает лицо руками, её плечи снова начинают трястись. — Я не хотела, чтобы было всё вот так… чтобы ты…

— Ну всё, — грозно заявляет Абрамова. — Я больше не могу. — И из её добрых, уставших глаз действительно начинают катиться крупные, тяжёлые слёзы. Она торопливо вытирает их краем грубого полотенца, которым пять минут назад вытирала подоконник от разлитого апельсинового сока.

В воздухе пахнет кислым цитрусом.

— Тогда я сейчас тоже зареву! — пищит Соловьёва и прижимает тонкие длинные пальцы с аккуратным маникюром к нижним векам, поднимая взгляд к потолку в безуспешной попытке сдержать водопад.

Я аккуратно, медленно, чтобы не потревожить живот, приподнимаюсь выше и подкладываю под поясницу прохладную больничную подушку. Больше действия, чем комфорта. Беру руку Сени снова, сжимаю её сильнее.

— Всё хорошо, — говорю я тихо, и мой голос звучит хрипло, но твёрже, чем я ожидала. — Люди часто говорят всякую ерунду, когда злятся. Я же тоже… наговорила всякого…

В этот момент дверь в палату с лёгким скрипом приоткрывается. И в проёме возникает демид.

Мрачный, как туча перед грозой. За его спиной маячит недовольное лицо Коршуновой, скрестившей руки на груди и вставшей на стражу моего покоя.