Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 48 – Арина Арская

А у меня самого в груди сердце неожиданно пробивает один мощный и громкий удар. Я понимаю, что я неловко взволнован перед разговором с няней.

— О чём же? — Наталья медленно проходит к креслу, которое стоит перед моим столом. Но она не спешит садиться.

Она устанавливается рядом с кресло и кладёт на спинку руку. Едва заметно прищуривается.

В её простом, невыразительном лице я неожиданно замечаю тень лисьей хитрости.

Или мне показалось?

Я хмурюсь.

Нет, не показалось. Глаза у неё стали будто чётче и оживлённее, чем я видел их прежде. Серые, внимательные, с лёгкой искоркой лукавства в глубине зрачков.

Хмурюсь сильнее.

Я сейчас вижу лицо Натальи намного чётче, чем прежде. Будто до сегодняшнего разговора весь её образ для меня был просто размытой серой тенью. А сейчас… сейчас она стоит передо мной живая.

Не функция, а… женщина.

— Наталья, вы прекрасно знаете, о чём нам стоит поговорить, — мой голос опять звучит резко и грубо. Дальше уже следует настоящий злой приказ. — Садитесь.

— Простите, Марк Валентинович, ну я, пожалуй, постою, — отвечает она, и в её голосе я слышу лёгкую, едва уловимую дрожь воинственности.

Неужели у нас всё было настолько жёстко, что теперь она сидеть не может?

Ну… я пьяный вряд ли себя контроллировал…

Так. Она теперь сидеть не может, а я ничего не помню.

Проклятье вдвойне.

— Наталья, — начинаю я. Стараюсь говорить тихо и спокойно.

Замолкаю, потому что воображение начинает рисовать слишком яркие картинки прошедшей ночи.

Наташа тоже молчит. Только брови чуть-чуть ползут вверх.

— Марк Валентинович, я вас очень внимательно слушаю, — терпеливо вздыхает она.

Я переступаю порог кабинета Марка Валентиновича. Здесь пахнет старым деревом, дорогой кожей и холодом.

Марк сидит за массивным дубовым столом. Спина прямая, пальцы сцеплены перед собой. Его лицо в свете настольной лампы кажется ещё более резким, высеченным из гранита. Седые пряди у висков, нахмуренные брови…

Умела бы я рисовать, то написала бы его портрет, потому что его сечас образ достоин быть запечатленным.

— Садитесь, Наталья, — говорит он.

Если я сяду, я окажусь намного ниже его. Буду смотреть на него снизу вверх, как подчинённая. Как просительница. Как та самая «потасканная жизнью нянька».

Нет уж. Хватит.

Я останавливаюсь рядом с этим креслом, кладу ладонь на его прохладную, кожаную спинку. Моя спина выпрямляется сама собой.

Я отказываюсь выполнять его приказ.

Он откидывается в кресле. Скрещивает руки на могучей груди. Его белая рубашка безупречна.

— Я хотел с вами переговорить о прошедшей ночи, — заявляет он, и в его голосе, помимо привычной угрюмости, я слышу что-то новое — растерянный гнев. Смущение, которое он пытается задавить властностью.

Я открываю рот, чтобы сразу всё прояснить — сказать, что ничего страшного не произошло, что это был просто пьяный бред и нелепый поцелуй.

Но он резко вскидывает руку, останавливая мой порыв повелительным жестом. Его ладонь, широкая, с выпуклыми венами, замирает в воздухе. грозит пальцем.

— Молчать, женщина, — рявкает он. — Я ещё не закончил.

Я смыкаю губы. Приподнимаю одну бровь. Ну что ж, слушаю.

Он опускает руку, тяжело вздыхает, и его ноздри раздуваются.

Кажется, он даже чуть покраснел. Потом, неожиданно, отталкивается руками от стола и поднимается. Его тень, огромная и угловатая, падает на полки с книгами позади него. Он обходит стол и останавливается напротив меня, в двух шагах.