Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 71 – Арина Арская

Они молчат. Просто сидят со мной, греют меня. Такие родные, такие взрослые, такие сильные. Такие чужие и такие родные.

Противоречивые.

Я жалобно всхлипываю, и это предательский звук выдает меня с головой. — Какие ж вы сволочи… — шепчу я, и голос дрожит.

Слезы. Горячие, соленые, ненавистные слезы сами текут из глаз. Они катятся по щекам густыми, тяжелыми каплями, оставляя на коже мокрые, горячие дорожки, сливаются под подбородком и капают на грубую ткань пиджака, оставляя темные пятна.

— Пустите, — снова шепчу я, уже почти беззвучно, уже почти моля.

Еще несколько секунд.

— Ненавижу вас, — выдыхаю я следующее, самое страшное, что есть у меня внутри.

Но они не вздрагивают. Не отталкивают меня. Они не слышат в этом слове правды. Они слышат только боль. Ту самую, которую когда-то не услышала я.

И от этого осознания во мне что-то окончательно переламывается. Броня трескается, осыпается, и я остаюсь голой, беззащитной и бесконечно раненой перед ними. Но именно в этой уязвимости я наконец-то чувствую себя их матерью. Не на словах. По-настоящему.

Я снова всхлипываю, и это уже не жалобный звук, а предсмертный стон. — Мальчики… — голос срывается, и я уже не могу его контролировать. — Я не была вам той матерью… которой должна была быть…

Гриша тяжело вздыхает, его пальцы слегка сжимают мои. — Но тогда мы не были теми сыновьями, какими могли бы быть, — говорит он тихо, и в его голосе нет упрека, только констатация давнего, горького факта.

С другой стороны Костя кивает, его голова по-прежнему лежит на моем плече. — Никто из нас тогда не был тем, кем мог, — его слова низкие, усталые. — Но, может, мы можем быть теми, кто мы есть, хотя бы сейчас.

Я замолкаю, вслушиваясь в тишину, в их ровное дыхание, в стук собственного сердца, которое уже не бьется в бешеном ритме ненависти.

Костя медленно, преодолевая сопротивление ремней, высвобождает свою руку и обнимает меня за плечи, прижимая к себе еще крепче. Гриша делает то же самое с другой стороны. И я замираю в этом двойном объятии, в этой теплой, прочной ловушке, из которой мне уже не хочется вырываться.

Я плачу. Тихо, беззвучно, отпуская наконец все десять лет боли, вины и страха. Они не говорят больше ни слова. Они просто держат меня. Крепко. Как я когда-то не сумела удержать их.

Ведь тогда моя правда была в том, что я искренне считала, что стоит их отпустить и дать им свободу. — А кто мы? — тихо спрашиваю я, почти не надеясь на ответ. — Кто мы есть сейчас? — зажмуриваюсь и признаюсь в том, что напугало меня до криков. — Я, похоже, та, кто… любит того, ушел от меня десять лет назад.

— Дядю Славу? — шепчет в щель между дверью и косяком моя дочь, которая все это время подслушивала мою истерику. Вздыхает. — Ну, это не новость, — выглядывает из-за двери и с детской наивностью моргает, — а дядя Слава — тебя.

Я стою у огромного окна нашей спальни, уперев лоб в холодное стекло.

За спиной — Маша за туалетным столиком снимает макияж. В темном отражении окна я вижу ее очертания: склоненную голову, точные, отточенные движения руки с ватным диском.

Чую сладковатый запах аромат мицеллярной воды.

Я наблюдаю, как в зеркале ее глаза находят мое отражение в окне. Она слабо, натянуто улыбается.

— Слава, ты будешь долго молчать?