Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 70 – Арина Арская

И сквозь бешеный пульс в висках я слышу, как Костя тихо, устало говорит: — Тащи ее в дом, — разворачивается и шагает к дому.

— Может, ты мне поможешь? — возмущенно спрашивает Гриша. — она такая мощная… С виду одуванчик одуванчиком… Черт, мам!

Кажется, я его кусаю.

Я вся — сплошной сгусток ненависти. Но внутри, под этим стальным панцирем, где-то очень глубоко, на дне, шевелится крошечный, испуганный вопрос: Я, правда, ударила сына?

Я сижу, закутанная в теплую тюрьму из гришиного пиджака. Сверху, крест-накрест, как смирительную рубашку, меня опоясали два ремня — грубая, холодная кожа Костиного и более мягкая, поношенная — Гришин ремеь. Я — кокон из злости и отчаяния.

С двух сторон, вплотную, прижав меня так, что я не могу пошевелить даже локтями, сидят мои сыновья. Мои тюремщики. Мои спасители. Я злобно пыхчу, пытаясь вырваться, делаю резкий рывок плечом — но их захват только крепчает. И в ответ на мою буйную немоту они оба… тихо хмыкают. Совсем как их отец, когда был невероятно доволен собой. Этот звук бесит меня пуще всего.

— Успокойся уже, мам, — глухо говорит Костя, и его губы касаются моего виска в сухом, быстром поцелуе. — Чмок тебя.

— Да, давай уже без истерик, — вторит ему Гриша с другой стороны, и его голова тяжело ложится мне на плечо.

Их объятия, эти тиски, неумолимы и… ужасно теплы. Тепло их тел проникает сквозь слои ткани, сквозь броню моей ярости. Я чувствую, как что-то во мне трещит по швам.

Та самая стальная скорлупа ненависти, в которую я спряталась, чтобы никогда больше не чувствовать боли, звенит, как тонкий лед, и вот-вот рассыплется на тысячи острых, хрупких осколков.

А под ней — свежая, кровавая рана. Беззащитная и дико ноющая.

И я понимаю. Осознание бьет молнией, сжигая всю мою злость дотла.

Они ждали. Все эти годы, все их крики, их «уйди ты нам не нужна», их «шлюха», их драки и побеги — это был отчаянный, истеричный крик.

Крик, в котором они умоляли меня, требовали от меня одного: чтобы я схватила их. Чтобы вцепилась в них мертвой хваткой, вопреки их воплям, вопреки их пинкам и оскорблениям.

Чтобы закутала в одеяло, прижала к себе так крепко, чтобы не могли вырваться, и не отпускала. Никогда. Чтобы доказала, что я — их мать и никуда я не денусь, что бы они ни делали.

А я… я отпустила. Я не поняла их. Я приняла их слова за чистую монету и ушла в сторону, давая им «свободу», которую они на самом деле так боялись получить. Я позволила им уйти. Я думала, что моя любовь должна дарит свободу.

И только сейчас, когда они сами, игнорируя мои плевки, укусы и пощечины, схватили меня, связали ремнями и не дали сбежать, я наконец-то понимаю.

Они почувствовали во мне ту же боль, что раздирала их когда-то. Тот же ужас перед чувствами, то же глупое, трусливое решение спрятаться за ненависть. Они узнали его, потому что сами горели в этом аду десять лет назад.

— Пустите меня, — вырывается у меня хрип, голос дрожит, срывается на последних крохах злости, за которые я отчаянно цепляюсь. — Я все поняла. Я успокоилась.

Костя молча качает головой, его щетина больно трется о мой висок. Гриша лишь тяжело вздыхает, и его пальцы под пиджаком находят мою сжатую в кулак руку и осторожно, но настойчиво разжимают ее, вплетая свои пальцы в мои.

Тишина в гостиной гулкая, давящая. Воздух все еще сладко пахнет вишневым пирогом и шашлыком, но теперь в нем висит напряжение нашего молчания. На полу — забытая кукла Кати, клочок серебристой бумаги. Свет от люстры бросает длинные тени от стульев, превращая комнату в лабиринт из темноты и света.