Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 68 – Арина Арская

— Какая собака тебя укусила? — Костя вскидывает бровь.

— Может тут мимо пробегала мама Андрея, — Гриша встает рядом с братом. — Мне на секунду показалось, что это она кричит Лоре угрозы оставить ее тут.

Слова бьют точно в цель, но я даже не вздрагиваю. Внутри — та же ледяная пустота. Я лишь поднимаю бровь, изображая легкую скуку и немного презрительность.

— Ну, конечно, — смеюсь, — когда нечего сказать, то можно опять вспомнить несчастного Андрея, от которого вы все-таки добились, чтобы мы разошлись.

А вот в ход пошли и обвинения.

Да, так намного легче жить. И ничего в груди не болит, не ноет.

И вместе с этим приходит ответ, почему мои сыновья в прошлом так повели себя со мной.

Им было больно. Так больно и страшно, что их могла спасти тогда только ненависть, агрессия и обвинения в мою сторону.

Теперь я пойду по их пути. Теперь я откажусь от них, потому что быть рядом невыносимо. Видеть в них мое и Славы прошлое невыносимо.

— Лора! — рявкаю я с новой вспышкой раздражения. — Я повторять не буду! Три минуты тебе и я уезжаю!

На меня смотрят сыновья с растерянностью и недоумением.

К черту их. Я вычеркиваю их из своей жизни. Это стоило сделать еще десять лет назад, когда они ушли с отцом.

Тогда бы… тогда бы при взгляде Славы сегодня ничего бы не ёкнуло. Потому что меня бы не было на этом празднике.

— За три минуты сказку не закончить! — слышу возмущенный голосок Кати.

— Это не мои проблемы, Катя! — гаркаю я и выхожу, сцедив себе под нос. — Ждать никого больше трех минут не буду.

Я торопливо шагаю по холодной каменной дорожке, вжав голову в плечи. Воздух пахнет ночной сыростью, остывшим асфальтом и сладковатым дымом.

Каждый шаг отдается глухим стуком в висках, в такт яростному стуку сердца. Машина стоит под раскидистым ясенем, его листва черным кружевом застилает полусвет фонаря, бросая на асфальт уродливые, рваные тени.

Я не оглядываюсь. Не могу. Не хочу. Я чувствую, как ненависть, густая, черная, маслянистая, поднимается из самой глубины, из того места, где еще секунду назад была любовь и боль.

Она заполняет все, вытесняя воздух, мысли, воспоминания. Она горит в горле едким комом, сводит челюсти.

Я ненавижу весь мир. Ненавижу этот дом, этот запах шашлыка и привкус вишни на языке, эти притворные улыбки.

Ненавижу сыновей за их снисходительные взгляды, за их попытки «поговорить», за то, что они — его плоть и кровь. Ненавижу Лору за ее дружбу с этим мальчишкой. Ненавижу себя за каждую слезу, за каждую слабость, за все эти десять лет попыток быть хорошей.

Но эта ненависть… она не ранит. Она — панцирь. Тяжелый, стальной, непробиваемый. Из-под него не сочится кровь, не ноют старые раны. Там, внутри, теперь только холодная, всепоглощающая правота.

Только я права. А все они — к черту. Мне никто больше не нужен.

Я больше не буду никого любить. Никогда. Это решение стоило принять давно. Еще тогда, когда Слава познакомил с Машей, но я сохранила в душе любовь.

Я почему то вспоминаю Андрея.

Подави я в себе любовь, то я бы могла принять его слабость. Приручить ее. Сделать его удобным. Подавить. Я могла бы.

Чувства — это слабость. Честность — оружие против того, кто ей обладает.

— Мам, какого черта?! — сзади раздается злой, разорванный голос Кости.

Я замираю у двери машины, стискивая ключи в кулаке так, что острые края впиваются в ладонь. Оборачиваюсь. Он спускается с крыльца, его лицо, освещенное светом фонаря на козырьке крыльца, искажено недоумением и злостью. За ним, тенью, следует Гриша.