Книга Босс перевоспитанию (не) подлежит, страница 22 – Арина Арская

Вот что именно сводит мою Маню с ума? Парфюм Руслана Александровича или его пот?

— Да что с тобой делать? — возвышаюсь я над безумной кошкой.

В кресле-мешке громко и заливисто смеётся моя пятилетняя внучка Юленька. У неё круглое личико, носик кнопкой и такие же, как у меня, серо-зеленые глазки. В них горит детское озорство.

А в проёме двери в гостиную стоит моя дочка Лена, привалившись плечом к косяку. Но она не смеётся. Кошка её совершенно не радует.

Лена напряжённо смотрит на меня, скрестив руки на груди.

— Мам, что это за работа такая, — начинает она, и её голос звучит ровно, но в нём я слышу осуждение, — на которой тебя заставляют стирать вонючие рубашки?

Я опять предпринимаю попытку разделить кошку и рубашку. Наклоняюсь, пытаюсь аккуратно подцепить Маню под живот, но та ловко выворачивается и цепляется острыми коготками за ткань.

Неожиданно шипит на меня. Я растерянно замираю.

Маня торжествующе мурлычет и вновь катается по рубашке в экстазе, прикрыв глаза, будто в наркотическом трансе.

— Слушай, — я распрямляюсь, чувствуя, как от наклона заныла поясница, и разворачиваюсь к дочери. — Он, конечно, мужик своеобразный и сложный, но пока у меня нет других предложений о работе. А кушать хочется.

Моя Лена — моя противоположность. Высокая, угловатая, с упрямым подбородком Вадима, длинным носом и вечно нахмуренными бровями. Природа наградила её тонкими, невыразительными губами, но современная косметология три года назад исправила этот момент. Губы стали пухлее и это хоть немного смягчило её вечно недовольное, напряжённое лицо.

— Вот честное слово, мам, тебе сейчас не о работе надо думать, — говорит Лена, и в её голосе прорывается открытое возмущение.

Я удивлённо вскидываю бровь.

— О чём же мне сейчас думать? — хмыкаю. — Мне надо элементарно хотя бы коммуналку за квартиру оплачивать. А еще я хочу кушать.

— Тебе бы думать, как вернуть отца, — Лена хмурится ещё сильнее, и между её темных бровей залегает резкая складка. — Вот о чём ты должна сейчас думать!

— Вернуть отца? — я чуть не поперхиваюсь собственными слюнями. — Мы развелись, Лена. Раз-ве-лись. Там некого возвращать.

— И ты вот так вот просто смиришься со всем этим? — дочь делает шаг вперёд. Её босые ноги бесшумно ступают по тёплому паркету.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Лен, у меня нет выбора. И, знаешь, лучше я буду рубашки своему начальнику стирать, чем опять буду плакать из-за твоего отца.

— Бабуля, бабуля! — прерывает нас Юленька, её голосок звучит тревожно. Она тычет пухлым пальчиком в сторону кошки. — Манюне плохо! Манюне плохо!

Я обеспокоенно перевожу взгляд на мою пушистую любимицу. Она больше не валяется в блаженстве. Сидит, спину выгибает дугой. Начинает глухо, судорожно кашлять.

— О, нет… — успеваю я прошептать.

А затем, с протяжным и противным звуком «гыыык», Маня исторгает из себя комок шерсти, залитый жёлтой вспененной слизью. Прямо на рубашку. Прямо на дорогой, тонкий, белоснежный хлопок.

Манюня облизывается, деловито спрыгивает на пол и, гордо вздёрнув пушистый хвост. Юля сначала округляет глаза, прикрывает ладошкой рот, а затем она соскакивает с кресла, подбегает к кошке, хватает её в охапку и прижимает к себе. Маня повисает в её объятиях с видом глубоко несчастного и обречённого существа. — Если тебя стошнило, то теперь надо тебя накормить, — строго заявляет Юля и, не дожидаясь возражений, выносит кошку из гостиной. — Желудочек пустой.