Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 96 – Арина Арская

— Не отпущу, — говорит он, и его голос звучит приглушенно.

— Не отпускай, — выдыхаю я, и сама удивляюсь своему голосу, хриплому и прерывистому.

Он накрывает меня собой. Мы сливаемся в одно целое, и границы стираются. Нет больше ни Германа Ивановича, крутого босса, ни Татьяны, серой мышки из отдела аналитики.

Есть просто мужчина и женщина в полумраке вечерней спальни, в теплом гнезде из сбитых простыней и одеял.

В его глазах, так близко от моих, я вижу не привычную насмешку, а бездонную, темную нежность.

И в этой нежности я тону, разрешаю себе быть слабой, разрешаю себе довериться. Он открывает во мне что-то забытое, чистое, и я не могу сдержать стон, который глотает, глубоко целуя меня.

Мир сужается до размеров нашей кровати. До шепота кожи, до прерывистого дыхания, до запаха его кожи. До ощущения его рук на моей спине, которые кажутся такими огромными и надежными.

Когда волна накрывает нас окончательно, кажется, будто Вселенная затаила дыхание, а потом выдохнула из себя мощную волну энергии.

Мы лежим и я слушаю, как его бешеное сердцебиение постепенно успокаивается, сливаясь с ритмом моего.

Он не отдаляется, не отворачивается. Он просто лежит, прижимая меня к себе, его дыхание ровной теплой волной накатывает на мою шею.

— Никуда не уйдешь, — говорю я тихо, больше себе, чем ему, проводя ладонью по его спине, а затем по его бедру.

Боже мой. У меня завелся самый настоящий мужчина.

— Не уйду, даже если будешь выгонять, — бормочет он и прикрывает глаза.

Проходит еще несколько минут, и я выдыхаю в грудь Германа:

— Здесь и сейчас и начинается наша с тобой история.

— Здесь и сейчас, — целует в макушку.

— Какой же бардак вы устроили, — бурчит моя мама, сердито плетясь по вытоптанной травяной дорожке к своему дому.

Руки у нее заложены за спину, в одной сжата охапка какой-то сорной травы.

Она останавливается у высокой грядки, заставленной колышками. Смотрит на буйные кусты помидоров, густо усыпанные красными, желтыми и розовыми плодами.

Воздух густой, сладковато-пряный, пахнет нагретой за день землей, ботвой и спелыми томатами.

Наклоняется. Она прячет вырванные сорняки в уголок грядки.

Мама наклоняется, ее пальцы с натруженными суставами аккуратно отщипывают плодоножку у крупного, идеально круглого красного помидора. Она разворачивается к Герману, который застыл в двух шагах от меня, словно школьник на линейке, и молча, почти не глядя на него, протягивает ему трофей.

Герман растерянно забирает подношение. Его взгляд мечется между моей мамой, мной и помидором в его холеной ладони. Он явно не понимает, что это — знак мира или последнее предупреждение.

Мама тем временем, не сказав больше ни слова, продолжает свой путь между грядок к крыльцу старого деревянного дома. Дверь в сенцы приоткрыта, и оттуда тянет прохладой и запахом свежего хлеба.

— Пока все идет хорошо, — шепчу я ему, подходя ближе. — Раз дала тебе помидорчик, то ты ей понравился.

Между наших ног внезапно протискивается пузатая Буся. Она ковыляет по дорожке, догоняет маму и тычется своим влажным носом ей в лодыжку. Мама останавливается возле самых ступенек крыльца, тяжело вздыхает, качает головой и смотрит на Бусю, которая, задрав морду, преданно смотрит на нее и виляет хвостиком.

— Еще и ты залетела, — с наигранным осуждением цыкает мама на собаку. — Ты же уже старая. У тебя зубов-то нет. Ну какие тебе щенки? А? Ну какие?