Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 75 – Арина Арская

Я рассудил так: Таня по субботним утрам сама выгуливает Бусю. Вряд ли она станет будить любимых деток и портить им самый сладкий утренний сон.

Казанова у ног моих печально поскуливает, переминаясь с лапы на лапу. Ему не терпится вновь увидеться со своей любимой Бусей. Опускаю на него взгляд и строго говорю:

— Ты мужик или как? Возьми себя в лапы. Женщины любят серьёзных и спокойных мужчин.

Казанова будто меня понимает.

Он печально облизывается, коротко вздыхает и замолкает, уставившись горящим взглядом на запертую подъездную дверь.

Из открытого багажника веет густым, тёплым, сладковатым запахом свежего мяса.

Да, приехал я к Танюшке не с пустыми руками.

Вчера меня и моего сына вкусно и сытно накормили, а сегодня утром я должен отдать долг.

Ну, по крайней мере, это — официальное оправдание того, почему я с утра пораньше приехал обратно к Татьяне. Пришлось, конечно, пошустрить, чтобы найти мясника, который был бы готов мне продать свежее мясо в четыре утра, но связей у меня много и мясо я нашел.

Во дворе ни души. Только припаркованные машины меня окружают, да изредка пролетает ранняя птица.

А я жду. Жду, когда подъездная дверь медленно откроется и… появится Танюшка.

Сам я, похоже, тоже готов в нетерпении поскулить, но вместо этого делаю глубокий вдох и вновь смотрю на Казанову, почёсывая его за ухом.

— Терпение, мой друг. Терпение.

Выглядит Казанова сегодня тоже прилично. Я всю ночь его мыл, вычёсывал, постриг ему когти и подравнял лохматые кончики на ушах.

Так что Буся тоже должна оценить мои старания. Я привёл к ней теперь не бездомного жалкого кобеля, а приличного пса, у которого теперь даже ошейник имеется.

И вот, наконец, подъездная дверь тихо поскрипывает и отворяется. Сначала я вижу сонную и подслеповатую морду Буси, которая, прихрамывая, вываливается на улицу. Она резко останавливается, поднимает морду и начинает судорожно принюхиваться, её чёрный нос мило дергается.

Казанова рядом со мной весь напрягается, из его груди вырывается сдавленный стон.

Он перебирает лапами, но помнит мои наставления о серьёзности и не кидается к своей неуклюжей, любимой старушечке.

Затем появляется и сама Татьяна с поводком в руке.

У меня сердце буквально подпрыгивает, потом несколько раз кувыркается в груди, замирает и срывается в бешеную скачку.

И тут я понимаю. Окончательно и бесповоротно.

Мой сын был прав. Я влюбился. В пятьдесят лет я влюбился, как мальчишка.

Сонная Татьяна ещё не замечает меня. Она, прикрыв глаза, сладенько зевает. Передёргивает плечами от утренней прохлады и снова зевает с громким стоном. Она-то думает, что одна. Что ее никто не слышит. Никто не видит.

Я слышу и вижу.

Боже мой. Какая она сейчас божественно, до невозможности очаровательна. Такая сонная, такая тёплая, такая уютная в этих стареньких серых спортивных штанах и простой белой футболке, поверх которой накинут желтый кардиган крупной вязки.

Так и хочется кинуться к ней, схватить, прижать и крепко-крепко обнимать, не отпуская.

И хочется уткнуться лицом в её шею и глубоко вдохнуть запах… её тела. И, кажется, я уже чую этот аромат ее кожи. Он сладковатый, отдаёт немного цветочным мылом, свежим бельём и… немного мускусом.

И за это объятие, и за этот вдох у шеи Татьяны я готов отдать весь мир.