Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 18 – Арина Арская

Тот лишь вскидывает в ожидании густую темную бровь, уголки его губ подрагивают от сдерживаемой улыбки. Его карие глаза, такие же, как у его сына, изучают меня с неподдельным интересом.

Что ты сейчас выдумаешь, Танюша?

— Я тайно вздыхала по моему шикарному боссу, а он совершенно не знал о моём существовании, — смеюсь я, кокетливо веду плечом. — Ну, по вашему папе у нас в офисе все вздыхают.

Анфиса и Аркадий переглядываются, и я ясно вижу в их глазах одно-единственное желание — заткнуть мне рот лобстером, перевернуть этот дубовый стол и вышвырнуть меня вон.

Родители Германа молчат. Его мать с ниткой безупречного жемчуга на шее подносит ко рту хрустальный бокал с водой.

Ее глаза, такие же цепкие, как у сына, выражают холодное, почти научное любопытство.

Им, старым волкам, интересно, как их сын, этот успешный, циничный зверь, обратил внимание на простую, немолодую разведенку с тремя детьми.

Лица родителей Марго непроницаемы. Они сидят по обе стороны от своей разъяренной дочери, как две дорогие, наряженные и абсолютно жуткие куклы-андроиды. По ним и не скажешь, что они сейчас чувствуют.

Только крошечная дрожь в руке ее отца, поправляющего бабочку, выдает внутреннее напряжение.

А вот щеки самой Марго побледнели, а глаза горят таким огнем чистейшей, ненависти, что, кажется, вот-вот прожгут во мне дыру.

— И вот однажды, — смеюсь я, — я опаздывала на работу и бежала к лифту, в котором был ваш папа. Я влетела туда и чуть не сбила его с ног!

Я хихикаю, изображая смущение.

— Вы не поверите... — округляю глаза и наигранно прижимаю ладони к лицу, чувствуя, как бриллианты впиваются в кожу. — А потом лифт остановился!

Герман, великолепный подлец, тут же подхватывает мою лживую импровизацию. Он кивает, его борода ложится на безупречный воротничок.

— Да, представляете, остановился. На тринадцатом этаже.

Я разворачиваюсь к нему, делая удивленное личико.

— Разве на тринадцатом? Я помню, что это был пятнадцатый этаж…

Герман уверенно качает головой, и его взгляд становится томным, почти влюбленным. Он играет так, что у меня по спине бегут мурашки.

— Это был точно тринадцатый этаж, Танюша. Потому что я помню свои мысли тогда: тринадцать — либо к беде, либо... — он расплывается в медленной, обжигающей улыбке, — к большой любви.

Анфиса не выдерживает. Ее вилка с тихим звенением падает на тарелку.

— Папа, прекрати! Это неприлично! Нам неприятно слушать эти... эти сказки!

Марго по другую сторону стола презрительно хмыкает. Ее алые губы искривляются.

— Действительно, полюбить Татьяну... — она делает высокомерную паузу, наслаждаясь моментом, — это, должно быть, большая беда для любого мужчины.

Я уже открываю рот, чтобы ввернуть что-нибудь колкое про то, что ее любовь явно не уберегла Германа от развода, но меня опережает звонок.

Из глубины бархатных складок моего платья доносится оглушительно громкий, дурацкий рингтон на всю столовую: «Мой сыночек, лучше всех на свете, мой сыночек, самый-самый!»

Аркадий закатывает глаза. Мать Германа поднимает бровь еще выше. На лицах родителей Марго появляется выражение, будто они только что услышали, как по стеклу поскребли вилкой.

Мои пальцы вдруг становятся ватными и непослушными. Я судорожно роюсь в складках платья, пытаясь нащупать телефон.