Книга Виват Елисавет!, страница 17 – Анна Христолюбова

* * *

Прошёл январь, близился к концу февраль — вестей от Алексея не было. С каждым днём Лиза становилась всё беспокойнее. Элен видела, как она тенью бродит по дому, не раз слышала, как та вскакивала среди ночи, когда ей чудился звон колокольчика.

Как могла Элен утешала её, твердила про тяготы зимнего пути, про непредвиденные задержки и прочее. Лиза слушала, кивала, но Элен видела, что сестра с каждым днём словно закрывается ото всех и всё глубже погружается в себя.

Её состояние тоже давало себя знать — Лизу постоянно тошнило, она исхудала, почернела, на осунувшемся лице остались одни глаза, в которых всё чаще Элен видела затравленное выражение.

Элен вся извелась, глядя на сестру, раздражалась на Филиппа за его бездействие и даже как-то накричала, устроила истерику со слезами. Тот всё-таки написал письмо Владимиру и отправил с одним из дворовых, но ответа скоро не ждали.

И к Элен всё чаще приходила гадкая мысль, что Алексей просто сбежал от Лизы. Вспоминалась его холодность к ней, отчуждённость, с которой тот держал дистанцию. Тогда, перед побегом, он, должно быть, поддался усталости и напряжению, и между ним и Лизой произошло то, что произошло. Возможно, Лиза сама проявила инициативу — Элен не решалась спрашивать об этом, — а Ладыженский просто пошёл у неё на поводу. А когда угар схлынул, он вернулся в своё обычное состояние холодного отчуждения. Лиза в безопасности, ей ничего не угрожает, совесть его спокойна, и он про неё и думать забыл, занимаясь своими делами. Быть может, узнав о ребёнке, он даже женится на ней, подозревать Ладыженского в низости — способности обесчестить и бросить девушку Элен всё же не спешила. Но было ясно, что человек этот не любит Лизу.

Видя, как сестра не находит себе места, Элен от подобных размышлений мучилась и плакала. И ненавидела Алексей Ладыженского.

* * *

Вязкая чернота не хотела отпускать. Словно трясина обволакивала тело, засасывала. Он сопротивлялся яростно, бешено — рвался, как рвётся из силка пойманный зверь, но силы таяли, уходили, будто вода из плотно сжатых пальцев. Он давно бы перестал трепыхаться и погрузился в липкий холод, но что-то держало, не давало сдаться — далёкий голос, тихий, как шорох ветра, очень знакомый. Он не помнил чей, только знал, что это голос очень близкого человека. Самого близкого.

Когда он замирал, чтобы собрать последние силы для сопротивления, издалека наплывали распевные, как музыка, слова: «Обрати на путь правый заблудшую окаянную душу… На Тебе, Владычице моя Богородице, возлагаю все упование мое…» Они окутывали тёплым, точно дыхание, облаком, и вязкая чернота съёживалась и отступала.

И впереди, наконец, будто солнечный прогал в грозовой туче, появился просвет. Алексей устремился к нему из последних сил.

Жизнь возвращалась в тело частями. Сперва он услышал далёкий голос, что-то напевавший. Не тот, что прежде — незнакомый, слов не разобрать, но сами звуки отчего-то несли успокоение, будто материнская песня над колыбелью.

Открыв глаза, Алексей не понял, где находится. Поперву он вообще ничего не увидел, и лишь спустя несколько минут из черноты проступила тёмная камора с низким потолком. Стены из брёвен. Виднелась лишь небольшая часть горницы, остальное скрывала холстинная завеса. В углу висели закопчённые образа, перед ними лампада.