Книга Аничкина иколе, страница 43 – Евгения Якушина

В помывочной было тихо и пусто, но подле купели пол был мокрым и валялась какая-то тряпка.

Руднев поднял её. Это была длинная театральная мантия из тёмно-синего бархата, расшитая серебряными звездами. Дмитрий Николаевич провёл по ней левой рукой и молча показал Белецкому перепачканную кровью ладонь.

— Опоздали? – одними губами спросил Белецкий.

Руднев пожал плечами и кивнул в сторону душевых, одна из которых была закрыта. В этот самый момент из-за ширмы раздался звук, похожий на прерывистый вздох или всхлипывание.

Белецкий взял стоящую в углу швабру на грубой палке. При всей нелепости этого оружия в его умелых руках оно вполне могло оказаться смертоносным.

Неслышимыми шагами, словно два призрака, они подошли к ширме. Белецкий напряженно застыл, держа палку в замахе на изготовке, а Руднев молниеносным движением распахнул фанерную дверцу.

— Heilige Mutter! (нем. Матерь божья!) – выдохнул Белецкий, отшвыривая швабру.

Забившись в угол, сжавшись в комочек и трепеща всем телом, на полу душевой сидела Варвара Оболенская. Широко распахнутые глаза девушки были наполнены неописуемым ужасом, по мертвенно бледным щекам беззвучно текли слезы, губы тряслись. Фартук и платье Оболенской были замараны кровавыми пятнами. Одну руку она выставила перед собой, словно защищаясь от удара, а во второй сжимала окровавленный садовый нож с серповидным лезвием.

Варвара издала краткий хриплый вопль.

— Тише-тише! Всё хорошо! – Руднев осторожно склонился к девушке и забрал из её дрожащей руки нож. – Уже всё хорошо! Не бойся!

С уст Оболенской сорвалось рыдание, она начала задыхаться.

— Белецкий, окно открой! – Дмитрий Николаевич подхватил Варвару на руки и перенёс к окну, которое тем временем распахнул Белецкий, едва не высадив перекосившуюся раму.

— Варя..! Варя, слушай меня! – Руднев хлестнул Оболенскую по щеке. – Варя! Вдохни..! Вот так! Не бойся ничего! Просто дыши! Смотри на меня и дыши..!

Продолжая говорить, Дмитрий Николаевич удерживал дрожащую и судорожно всхлипывающую девушку за плечи. Постепенно дыхание её стало выравниваться, и она обмякла на его руках.

— Белецкий, неси её в лазарет и не отходи от неё ни на шаг!

Белецкий скинул пиджак и укутал в него Варвару.

— Что мне там сказать?

— Ничего! Пока я с ней не переговорю, ничего! И проследи, чтобы платье и туфли оставили, как есть.

Когда Белецкий с Оболенской на руках скрылся за дверью, Руднев вернулся к душевым. Он поднял нож. Это было острое орудие для обрезки сучьев, которым вполне можно было рассечь горло не то, что человеку, но и лошади.

Дмитрий Николаевич осмотрел дверцу душевой, стены и пол. Прошёлся от душевой до купели, а потом до двери, которая распахнулась, едва он потянулся к ручке.

В помывочную стремительно вошла Юлия Павловна.

— Что случилось?! Я встретила Фридриха Карловича. Он ничего не объяснил! Сказал, что вы здесь. Боже мой, Дмитрий Николаевич, что происходит? Что с Оболенской?!

Руднев сухо изложил факты.

— Вы же не думаете, что девочка убила Тарануху? – голос Опросиной звенел, словно перетянутая струна, но в остальном она продолжала держаться безупречно. – Не думаете?! Это же невозможно! Ей шестнадцать лет!

— Я застрелил человека в семнадцать, – ответил Руднев. – Дело не в возрасте, Юлия Павловна, а в обстоятельствах. Но Оболенская действительно не убивала Алексея Алексеевича. Об этом свидетельствуют улики.