Книга Аничкина иколе, страница 120 – Евгения Якушина

И Дмитрий Николаевич вышел из комнаты Аршинина, оставив того наедине с совестью.

От Сергея Григорьевича Руднев пошёл к Опросиной.

Начальница, на лице которой лежал отпечаток тревог минувшей бессонной ночи, выглядела тем ни менее спокойнее и счастливее, чем все предыдущие дни. Когда Руднев вошёл в её кабинет, она вместе с Беловой и экономкой разбирала какие-то счета и просматривала записи в гроссбухе.

Юлия Павловна отослала женщин и указала Дмитрию Николаевичу на кресло.

— Я на минуту, – сказал он, отказываясь присесть. – Как Стефка?

— Славу Богу, с ней всё хорошо. Она под защитой, и о ней заботятся. Жаль только, что она вряд ли сможет вернуться к нам в пансион. Думаю, их величества решат отправить девочку в Белград, к отцу, – Опросина пристально взглянула на Руднева. – Вы, Дмитрий Николаевич, только за тем пришли, чтобы спросить про Стефку? Вы вчера сказали о каком-то ещё одном испытании. Что вы имели в виду?

— Я всё расскажу вам, как только буду располагать всеми фактами, – пообещал Дмитрий Николаевич и, вынув из кармана записную книжку, показал директрисе изображение броши, найденной в кармане погибшей воспитательницы. – Вам известна эта вещь?

— Да, – ответила Опросина, взглянув на рисунок через очки. – Это принадлежит Марии Федоровне. Кажется, ей дарил эту брошь римский посол.

— А был ли у её императорского величества веер. Такой, как на портрете княгини Голицыной. Я слышал, что таких вееров было несколько изготовлено по заказу Александра I.

— Да, и такой веер у неё был. Благодаря своей истории, эта безделушка стала одной из реликвий Романовых… Почему вы меня спрашиваете об этих вещицах?

Руднев ответить не успел. В кабинет директрисы без стука ворвался Жосьен Вальяр. Учитель пения очевидно был совершенно не в себе. Он театрально заламывал руки, а на лице его отражалось полнейшее отчаяние.

— Мадам, я уничтожен! – воскликнул он, не обращая ни малейшего внимание на присутствие в кабинете Дмитрия Николаевича. – Это fiasco!

Месье Вальяр говорил по-русски, и его французский акцент от волнения сделался ещё более заметным и чудны́м.

— Что вас так взволновало, месье? – спросила Юлия Павловна спокойно, очевидно имея привычку к свойственной французу импульсивности и склонности драматизировать.

— О, мадам! «Ода к радости» погибла! Абсолютно погибла…! Месье! – учитель музыки наконец заметил Руднева и решил и его посвятить в свои переживания. – Вы можете понять меня, месье! «Ода к радости»! Всё погибло! К кому мне взывать?!

— К Шиллеру или Бетховену, – не сдержался Руднев, и Юлия Павловна строго взглянула на него, выказав неодобрение шутке.

— Месье Вальяр, объясните же нам, что произошло! – снова попыталась прояснить ситуацию директриса. – Мы решительно ничего не понимаем. При чём здесь «Ода к радости»?

Учитель музыки попытался взять себя в руки, но не справился с этой непосильной для его темпераментной натуры задачей. Заметавшись по кабинету и ероша длинными музыкальными пальцами свою шевелюру, он принялся объяснять.

— Мадам! «Ода к радости» должна была стать жемчужиной выступления девочек перед августейшими гостями! Она бы затмила всё! Она звучала совершенно! Но теперь, когда мадмуазель Barbara больна, всё пропало! Ода совсем не так звучит без её дивного mezzo-soprano! Что мне делать?!