Книга Иномирная акушерка ее величества, страница 155 – Юлия Зимина

Олден медленно прикрыл глаза, и перед мысленным взором всплыл образ из глубокого детства. Худенькая, бледная женщина с огромными темными глазами. Наложница отца. Та самая. Мать Нерии, которую теперь зовут Лизой.

Олден помнил ее смутно. Помнил, как она однажды погладила его, маленького принца, по голове в саду, и как мать тут же оттащила его прочь, будто от прокаженной. Нерия родилась «мертвой»… Олден помнил эти страшные крики из дальнего крыла дворца. Помнил, как наложница впала в беспросветное отчаяние, а потом и вовсе тронулась рассудком — бродила по коридорам в одной сорочке, искала свою дочь, плакала.

Отец отослал ее в закрытый храм. Сказал — пусть поправит здоровье. А она прожила там всего около двух лет, обретая свободу от своей телесной оболочки и душевных страданий.

Мать тогда осталась единственной супругой. И больше не позволяла отцу брать наложниц. А потом случился мятеж…

Олден до боли стиснул зубы.

Сколько слез из-за нее выплакала Аэлина? Сколько ночей она просыпалась от страшных снов, прижимаясь к нему дрожащим телом? Сколько раз рыдала в подушку, думая, что он спит?

А Реджина… ведь она знала. Не могла не знать. Жила бок о бок со свекровью, шепталась с ней, плела интриги. Знала, что Аэлину травят. Сидела и спокойно ждала, когда соперница либо умрет от очередного выкидыша, либо сойдет с ума от горя и освободит ей путь к трону.

Внутри Олдена медленно разгоралось пламя. Холодное, яростное, страшное.

Когда первые лучи рассвета тронули верхушки деревьев в саду, император наконец отошел от окна.

Тяжелым шагом он направился через анфиладу комнат в спальню. У дверей покоев Олден замер, сделал глубокий вдох — нужно было унять внутреннюю дрожь, чтобы не разбудить ее.

Аэлина спала.

Лежала на боку, обнимая подушку, и ее каштановые волосы рассыпались по белоснежной наволочке. Дыхание ровное, спокойное. На губах — легкая, едва заметная улыбка. Видимо, снилось что-то хорошее.

Он присел на край кровати. Долго смотрел на жену, а потом наклонился и осторожно, едва касаясь, поцеловал ее в висок. Его широкая ладонь бережно опустилась на чуть округлившийся животик.

«Прости меня, — мысленно прошептал император, обращаясь к жене. — Прости, что не уберег наших малышей. Прости, что был слеп так долго. Я клянусь вам обоим… клянусь своей жизнью — больше такого не случится. Я буду беречь вас!»

Он еще раз поцеловал Аэлину в висок и поднялся. В коридоре стражи Ксандра при его появлении почтительно склонили головы. Олден прошел мимо них, не глядя. Спустился по широкой мраморной лестнице. Пересек внутренний двор, где утренний туман еще цеплялся за кусты роз, и зашагал к дворцу матери.

Олден знал — пощады не будет. Но также понимал: казнить мать он не сможет. И никому не позволит этого сделать. Не из любви — какая уж там любовь. А потому что смерть для нее была бы слишком легким наказанием. Слишком быстрым. Слишком милосердным.

Мать боится потерять власть. Боится остаться никем. Боится забвения. Так пусть же лишится всего, что у нее есть.

Стража у дверей дворца вдовствующей императрицы — теперь его, личная — мгновенно расступилась, низко склонив головы. Служанки, которых Олден сам сменил на новых, верных только ему, при его появлении поспешно поклонились.

Он прошел через анфиладу покоев, не глядя по сторонам, и остановился перед резными дверями опочивальни матери.