Книга Иномирная акушерка ее величества, страница 152 – Юлия Зимина

Олден тяжело, со свистом втянул носом воздух.

— Кто? — глухо спросил он. — Кто приказал тебе совершить столь бесовской поступок?

Лекарь замолчал. Только руки задрожали еще сильнее.

— Кто?! — рявкнул император, и его глаза злобно сузились.

Я стоял у дверей и видел: Олден знает. Уже догадался. Просто ему нужно было услышать это вслух. Из уст того, кто исполнял приказ.

— Это… — сбивчивым, дребезжащим писком произнес старик, вжимая голову в плечи и не смея поднять глаз. — Это… ваша матушка, мой император. Вдовствующая императрица.

Кабинет императора утопал в полумраке.

Свечи в массивном канделябре догорали, их пламя нервно дрожало, отбрасывая на стены резкие, ломаные тени. Где-то за окнами тихо шумел ночной ветер.

Олден не отводил взгляда от вжавшего голову в плечи лекаря. В груди императора всё рвалось на части.

Его мать.

Произнесенные стариком слова всё еще висели в воздухе, как ядовитый туман. И как бы Олден ни пытался ухватиться за крохотный лучик надежды, что лекарь мог ошибиться, оговориться или соврать со страху, — он понимал: это правда. Самая страшная, самая тошнотворная правда.

Ксандр стоял у дверей. Молча, невозмутимо, скрестив руки на груди и не сводя пристального взгляда со старика. По лицу командира невозможно было прочесть ровным счетом ничего. Ни удивления. Ни злорадства. Ни жалости. Только хищное, спокойное внимание воина, готового в любую секунду отреагировать. Видимо, его это всё уже не удивляло. А может, просто настолько хорошо умел держать маску.

Олден медленно отвернулся от лекаря. Не мог больше смотреть на него. Тяжелым шагом он подошел к окну и остановился, заложив руки за спину. За стеклом, в чернильной глубине ночного неба, безмятежно сияла серебряная луна, щедро дарящая свой холодный свет всему живому. Такая спокойная. Такая равнодушная.

Внутри Олдена бушевали голоса. Один требовал кричать, второй — рыдать, третий — рвануться сейчас же в покои матери и потребовать у нее ответа в лицо. Но он стоял неподвижно. Лишь грудная клетка часто вздымалась под расшитым золотом камзолом.

Дышать было сложно. Воздух казался горьким, ядовитым.

Сколько он помнил мать, она всегда была строгой. Требовательной. Временами — пугающе жестокой. Олден списывал это на тяжесть пережитого мятежа, на ту страшную цену, которую ей пришлось заплатить за сохранение трона. Без этой жесткости она бы не смогла отстоять империю.

Но… какой ценой? И нужно ли было вообще платить эту чудовищную цену чужими душами? Душами невинных детей? Настолько она боялась потерять власть, что увидела угрозу в новорожденной девочке? В малышке, которая даже не была претендентом на престол?

А может, дело и не в этом вовсе? Может, вдовствующую императрицу попросту бесил сам факт того, что у ее супруга есть ребенок от другой женщины? Задетое самолюбие. Ущемленная гордыня. Уязвленное чувство собственничества. Но она же императрица! Должна понимать, что правитель волен иметь и наложниц, и детей от них. Это вековая традиция. А покушение на жизнь императорского ребенка карается только одним — плахой.

Олдена внутренне трясло. Ему было плохо. Тошно. Но он понимал: нельзя останавливаться. Уже ступил на эту тропу. Уже потянул за ту самую нить, которую дал ему дрожащий старик. И теперь нужно было идти до конца. Дернуть еще раз. Спросить о том, в чем он уже уверен, как бы горько ни было это признавать.