Книга Лунный камень Сатапура, страница 118 – Суджата Масси

Первин высунула наружу голову и обратилась к Лакшману:

— Остановитесь, пожалуйста, у дома Мехта.

Он обернулся, не замедлив быстрого шага.

— Вы велели доставить вас в гостевой дом.

Не поспоришь.

— Оставите меня у Мехта, а сами возвращайтесь к мистеру Сандрингему и скажите ему, что я приеду завтра.

Лакшман не ответил; интересно, что будет дальше. Пока они разговаривали, носильщики шли, не снижая темпа. Тем не менее у ворот дома Мехта Лакшман отдал приказ опустить паланкин.

Первин, довольная, что просьбу ее исполнили, вылезла наружу. В спине, бедрах и шее после двух дней езды в паланкине и почтовой повозке поселилось множество болевых точек, и Первин чувствовала себя настоящей старухой. Она робко подошла к привратникам. Сказала, стараясь, чтобы голос звучал любезно:

— Я была здесь в гостях два дня назад. А сейчас хотела бы видеть бурра-мемсагиб.

— Имя? — отрывисто поинтересовался привратник постарше, рослый, с встопорщенными усами.

— Первин Мистри, эсквайр.

— Вас не могут принять, — ответил он безапелляционно, и второй страж согласно кивнул.

— Почему? — не сдавалась Первин.

— Бурра-сагиб еще вчера уехал по делам. А бурра-мемсагиб неважно себя чувствует.

По суровому лицу привратника было не определить, не хочет ли он попросту ее спровадить.

— Тревожная новость. Давно она болеет?

— Довольно давно.

Еще сутки назад Вандана была воплощением здоровья. Первин недоверчиво уточнила:

— Могу я к ней пройти и спросить, не нужно ли позвать врача?

— Она не расположена никого видеть.

Может, старший привратник все-таки говорит правду? По всей видимости, повторяет то, что его просила говорить Вандана, так что силой в дом не прорвешься. Первин пристально взглянула обоим стражам в лицо и сказала:

— Вызовите, пожалуйста, доктора Эндрюса. И сообщите мемсагиб, что я волнуюсь. Я буду в гостевом доме и вернусь сюда, если мне дадут знать, что она нуждается в моем обществе или просит позвать врача.

Они двинулись к гостевому дому, небо из темно-синего стало густо-багровым, потом черным. Первин заговорила погромче, чтобы услышал Лакшман:

— А почему бы не зажечь фонари?

Лакшман подбежал поближе, чтобы ответить.

— Слишком много масла изведем на такой короткий участок. — И тут же резко выкрикнул: — Айо! Стой!

Паланкин замер, и из разноса, который Лакшман устроил носильщикам, Первин поняла, что они подошли к самому краю обрыва. И все равно отказываются зажигать фонари! Дальше они двигались медленнее, и Первин оставалось только молиться. Голоса животных и насекомых слились в единый оркестр. Первин подумала: слишком близко к цивилизации для тигров и леопардов, зато невидимых змей хоть отбавляй.

Еще четверть часа медленной напряженной ходьбы — и вот они оказались на территории гостевого дома. Больше можно не переживать за незримые утесы, остался лишь крутой подъем. Его она преодолевала и раньше, а еще знала, что у ворот горят фонари.

— Опустите паланкин. Дальше я пойду пешком. — Первин вылезла и двинулась шагом, сперва легко, потом с усилием. Сердце колотилось и от нагрузки, и от волнения — ведь путь ее был окончен. У открытых ворот гостевого дома она переложила портфель из правой руки в левую. Тут же раздался лай, и к ней кинулся Дези. — Дези! — проворковала Первин, зная, что пес ее не видит, и рассчитывая только на то, что он узнает ее голос. Она вытянула руку в надежде, что он запомнил ее запах. Не просчиталась. Ее приветствовал теплый мокрый язык Дези, он застучал хвостом о ее сари. Первин засмеялась и сказала: — Дальше ты меня проводи, ладно?