Книга Хозяйка дома Бхатия, страница 74 – Суджата Масси

Навоображав себе этот сюжет, Первин была уже готова поверить, что дальше ей выдвинут обвинения в неэтичном поведении.

Она отложила в сторону журналы по юриспруденции, выключила свет. Малышка притихла – но вряд ли надолго. Ладно, короткий сон лучше, чем никакого.

В шесть утра субботы небо из черного стало густо-индиговым. Первин слышала, как на улице скрипят колеса. Раньше этот звук ее раздражал, но даже он лучше, чем то, что она терпела две последние ночи.

Она быстренько умылась из ведра прохладной водой, надела легкое желтое шелковое сари с вышитой черно-белой каймой. Волосы отросли и совсем не слушались, она зачесала их за уши и решила подвязать матхабаной – по крайней мере, пока не высохнут.

Спустившись вниз, она обнаружила, что Джон уже крошит на кухне овощи, напевая себе под нос.

— Доброе утро. Видите чайник? Налью через минутку.

— Я и сама справлюсь. – Первин достала из шкафа простенькую чашку, налила себе чаю.

— Ваш отец тоже встал рано. Он в гостиной, газеты читает. Я сейчас понесу ему поднос с чаем.

Заметив блюдечки с пряностями и миску с тестом для хлеба, Первин качнула головой:

— Вам есть чем заняться. Я налью ему чаю и отнесу сама.

— Чай должен настояться еще три минуты, – сообщил Джон. – И не забудьте сахар и молоко!

Через несколько минут Первин вошла с подносом в большую гостиную.

— Папа, доброе утро. Ты встал даже раньше меня.

— Сама знаешь, вредно тратить время на то, чтобы валяться без сна. – Отец был в легкой белой сорочке и пижамных штанах – обычном парсийском домашнем наряде.

— Ты ночью тоже слышал этот оголтелый рев? – спросила Первин, чувствуя, что они с отцом опять на одной волне.

Джамшеджи хмыкнул:

— «Оголтелый» – это про пьяниц в трактирах. А наша Хуши милая малышка и делает то, что малышам положено.

«Твоя Хуши», – подумала Первин, тяжело опускаясь на стул напротив отца. Его слова ее задели, но она не могла не признать их правоту: для младенца плач – единственный способ заявить о своих потребностях.

Джамшеджи потягивал чай, явно не заметив, что его налила Первин, а не Джон. Она решила, что так даже лучше. Попивая, Джамшеджи не спеша читал «Бомбей кроникл», Первин же углубилась в статью в «Таймс оф Индия», где рассказывалось, что Мохандас К. Ганди в своей тюремной камере в Пуне^[53], прядет нитку на небольшой прялке. Читая о борце за свободу, приговоренном к шести годам заключения, Первин испытывала стыд за собственные душевные страдания. Да, она не может делать все, чего ей хочется, но по крайней мере она на свободе. Потом отец сложил «Кроникл» и протянул ей.

— Я позже почитаю, – отказалась она. – Не хочешь прогуляться?

Рассеянный свет струился сквозь ветки казуарий, они шагали рядом, молча здороваясь с вышедшими на прогулку соседями и слугами, спешившими на работу. Привычный ритуал успокоил Первин, и она решилась поделиться с отцом некоторыми из своих вчерашних мыслей.

— После того происшествия в зале суда я больше не буду так безрассудно обращаться к судье. Но я могу взять показания у А.В. Томара? Это нужно делать в частном порядке и заранее. Вряд ли я нарушу закон, ведь мы будем говорить не в суде.

Джамшеджи ответил дочери только через полквартала:

— Вероятно. Но нужно, чтобы присутствовал наш барристер – ему важно знать все нюансы ситуации. Барристера нужно найти как можно скорее. Я вчера утром коротко переговорил с Сунандой. Она очень робкая. Будем надеяться, что у нее хватит храбрости выступить в суде.