Книга Союз стали и шёлка, страница 54 – В.Л. Смит

Мои веки сомкнулись прежде, чем я смогла додумать эту мысль до конца.

Когда сознание вернулось, я сразу почувствовала её — нить судьбы. Тонкую, дрожащую, она пульсировала где-то на самой грани восприятия, словно струну, которую неосторожно задели пальцем.

Руки больше не были связаны. Но тело не слушалось.

Оно было слишком вялым, слишком тяжёлым, налитым свинцовой усталостью, от которой даже мысли двигались медленно, словно сквозь густой мёд. Я пыталась пошевелить хотя бы одним пальцем — мизинцем, — но не смогла. Мышцы не отзывались вовсе, будто их отрезали от моей воли. Веки тоже не поднимались, словно их залили горячим воском, намертво припечатав к глазницам. Я не могла открыть глаза. Как ни старалась. Только темнота и эта вязкая, беспомощная неподвижность.

Я слышала жреца. Он читал заклинание — монотонно, ритмично, слова сливались в непрерывный поток, похожий на жужжание пчелиного роя. Я не понимала языка, но сам звук проникал под кожу, отдавался в костях чем-то липким и чуждым. Я вкладывала все оставшиеся силы — каждую каплю воли, каждую искру злости — чтобы встать, открыть глаза, вырваться. Пока не поздно.

Но действие снотворного было сильнее. Оно мутило сознание, спеленывало конечности, глушило всё, что было мной.

А потом мне на грудь опустили нечто.

Тяжёлое. Холодное. Оно легло ровно между ключицами, и холод от него потёк внутрь — сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в сердцевину. По спине побежали мурашки — не от самого холода, а от того, "как" это ощущалось. Оно не просто лежало. Оно словно дышало. Тёмное, чужое и нехорошее. Я чувствовала это не телом, а чем-то более глубинным — тем самым местом, где живёт древний инстинкт, который кричит «беги», даже когда бежать уже некуда.

Это нечто хотело поглотить меня. Не убить — именно поглотить. Вобрать в себя, растворить, сделать частью своей густой, маслянистой тьмы.

А потом пришла боль.

Такая, что я дёрнулась всем телом — неконтролируемо, до хруста в позвоночнике, — и закричала. Крик вышел не человеческим, а звериным, сорванным, будто кто-то выдирал его из самой глубины грудной клетки. Мне казалось, сердце разрывается на части — не метафорически, а по-настоящему: словно невидимые пальцы сжали его и потянули в разные стороны.

От боли такой силы глаза распахнулись сами собой. Веки, которые минуту назад я не могла поднять, просто исчезли из сознания — боль стёрла всё, кроме себя. Тело выгнулось дугой, отрываясь от алтаря, плечи вжались в камень, а затылок запрокинулся так, что я увидела небо.

Небо горело.

Прямо на моих глазах оно заливалось красным — густым, пульсирующим, как свежая кровь из раны. Словно тысячи закатов рухнули друг на друга одновременно, смешиваясь в один колоссальный, немыслимый пожар. Алое расползалось по небосводу, захватывая горизонт, тучи, само пространство.

Я смотрела на это и не могла отвести взгляд. Не потому что не хотела. А потому что боль и свет стали одним целым, и в этом единстве не осталось места ни для мыслей, ни для страха. Только красное небо. И крик, застрявший в горле.

Всё затихло так же внезапно, как и началось. Ещё мгновение назад тело выгибало дугой на холодном камне, а теперь — ничего. Только пульсирующее эхо боли расходилось по позвоночнику и медленно гасло где-то в ногах, оставляя после себя лишь ощущение ледяного камня под лопатками.