Книга Проклятье снова между нами, страница 138 – Ульяна Муратова

Я тоже смеялась, хотя ничего смешного не случилось. Просто его счастье и веселье были настолько заразительными, что удержаться и не поддаться им оказалось решительно невозможно.

Когда Дервину надоело скакать, он утащил меня в душ, а потом в постель, где держал в объятиях, пока я не уснула.

А вечером… вечером в храме Гесты я обнаружила, что дар мужа никуда не делся. Он словно… остался со мной. Я вообще не знала, что такое возможно, даже не предполагала, но он был там, в груди, я ощущала его как часть себя, так же, как два других дара, начавших пробуждаться. Словно новая искра послужила неким толчком, которого не хватало раньше. Магия Дервина теперь откликалась мне так, будто тоже принадлежала мне, и я, не стесняясь, черпала из его источника тоже.

Целителю мы показались далеко не сразу: хотели убедиться, что это не ошибка, и к уже имеющимся двум видам магии прибавился третий.

Он выслушал нас, попросил показать, а затем долго и задумчиво шевелил усами.

— Не понимаю… КА-ТЕ-ГО-РИ-ЧЕС-КИ не понимаю, как такое могло произойти. Задокументированы десятки случаев, когда дар после выгорания изменялся: становился сильнее или — что происходит гораздо чаще — слабее. Но чтобы прибавился новый дар?.. Нет, с таким я не сталкивался! Это же интереснейший феномен. Возможно, это как-то связано с вашим даром жизни? Механизм выгорания магов жизни совершенно не изучен! Вы хоть понимаете, насколько это необычно⁈

— Мы понимаем, — хором ответили мы с Дервином, а я ещё и кивнула для верности.

Чтоб уж точно убедить целителя в своей осведомлённости и выдающихся когнитивных способностях.

— Могла ли так повлиять ваша болезнь?.. Или дело в каком-то другом факторе? — строго спросил он, будто я знала.

Хотя… знала. Когда я зачерпнула силу Дервина, она словно… прижилась на пустом месте. Впрочем, и это не совсем верно, ведь я изначально взяла её, используя отголоски магии жизни. И где-то глубоко внутри я была на сто процентов уверена, что новый дар не укоренился бы, если бы муж был мне чужим — равнодушным, эгоистичным или жестоким. Но за время болезни мы стали настолько близки, причём близки не в романтическом плане. Теперь он был моим самым родным на свете человеком, даже роднее Уны, хотя на протяжении всей жизни я считала такое решительно невозможным даже теоретически.

Но и приживить себе новый дар раньше не удавалось никому! А значит, Дервин всё правильно говорит: я не дефективная, а необыкновенная!

Вот так-то!

Мы вышли от целителя, взявшись за руки, и побрели в номер, который уже считали домом. Ходить мне всё ещё было тяжело, я покрылась испариной и быстро устала, но поблажек себе не давала. Дервин уже практически не хромал, и я жутко гордилась им, ведь он не только не пренебрегал тренировками, но и выбирал для них такое время, чтобы они не мешали заботиться обо мне.

Последний раз он приседал, держа меня на руках как дополнительный вес и настаивая на том, что я, как порядочная жена, должна хотя бы немного растолстеть, ведь ему необходимо увеличивать нагрузку.

Я и не возражала, ела с аппетитом. Дервин задался целью посетить все самые интересные заведения Чейстреза, а потом просил меня делать наброски и подолгу их рассматривал.

Я наконец написала письмо сёстрам — не записку-отписку, а нормальное, вдумчивое письмо о том, сколь многое изменилось во мне и для меня. Болезнь в некотором роде стала переломным моментом в моей жизни: точкой слома, ставшей толчком для роста.