Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 79 – Лилия Тимолаева

— Цена проста: порядок.

— Нет. Это условие власти. Я спрашиваю цену товара.

Люди зашумели. Злата прищурилась.

— Торговый дом не обязан продавать вам поставки.

— Конечно. Но если вы привезли товар на ярмарку в день зимнего торга и показываете его городу, значит, либо торгуете, либо используете голодные ряды как украшение для своей речи.

Мужчина с тростью шагнул вперёд.

— Этот товар предназначен для передачи законному распорядителю.

— Тогда до решения суда он не может быть предложен городу как спасение, — сказал Ратмир с места.

Он не вышел ко мне. Не закрыл меня собой. Просто произнёс ровно столько, сколько требовал закон.

Злата резко повернула голову.

— Господин Соколецкий, вы снова вмешиваетесь.

— Я стою на площади, где через несколько часов должен состояться суд. Любая попытка повлиять на решение через условную поставку товара будет внесена в протокол.

— Вы угрожаете?

— Предупреждаю.

Я посмотрела на людей.

— Кто хочет товар Ружинских, пусть услышит цену честно. Не “порядок”, не “спасение”, не “защита”. Серебро, работа, обмен или открытая сделка. На этой ярмарке каждый товар должен иметь цену, а не поводок.

Савелий вдруг поднял свою резную планку.

— Меняю знак ярмарки на связку лучины. Честно. Дерево за дерево.

Толпа засмеялась. Злата нет.

Ефим поднял скобы.

— Дам ремонт двух санных креплений за мешок угля, если есть. Без политики.

Рада крикнула:

— А я распишу вам сани так, что даже Ружинская ветвь перестанет смотреть уныло. За муку не возьмусь, краска не съедобная.

Смех стал громче. Люди почувствовали, что блестящий ход Златы можно превратить в обычный торг. Не в победу, не в спасение, а в сделку, где её товар ничем не святее свечи Ульяны или ткани Настасьи.

Злата сжала перчатки.

— Товар уезжает.

— Запишите, — сказала я Остапу. — Торговый дом Ружинских отказался назвать цену товара на открытом торге.

Остап с удовольствием взял мел.

— С превеликим.

— Это клевета, — прошипел мужчина с тростью.

— Это запись действия, — ответила я. — Можете рядом написать свою версию. При всех.

Он не написал.

И это заметили.

После этого площадь окончательно ожила.

Не так, как в моих мечтах. Не ровно, не красиво, не богато. Но живо. У медового ряда спорили о свечах и пряниках. У ткацкого Настасья принимала заказы, а Мирон впервые за утро улыбнулся, когда мальчик спросил, можно ли потрогать челнок. У ремесленного ряда Ефим починил петлю прямо на глазах у владельца маленькой лавки, и тот заплатил не торгуясь, сказав, что впервые понял, за что платит. Трифон взял заказ на колесо. Савелий продал две ложки и одну резную планку с общим знаком. Рада с девчонками Матрёны разукрасила вход у северной калитки.

В общей книге строки ложились одна за другой.

“Свеча фигурная. Цена мастера. Куплено.”

“Починка петли. Работа Ефима. Оплачено.”

“Ткань Настасьи. Предзаказ к весенней дороге. Взнос внесён.”

“Пояс Варвары Нитяной. Продан через спорное место. Деньги передать мастеру.”

Когда я записала пояс Варвары, увидела у калитки её сына Бориса. Он стоял, нахмурившись, и смотрел на строку.

— Мать не пришла, — сказал он.

— Но её работа пришла.

— Деньги правда ей отдадут?

Я повернула книгу к нему.

— Вот запись. Можешь поставить рядом отметку свидетеля.

Он неуверенно взял уголь. Рука у него была грубая, обветренная, буквы вышли кривыми, но он поставил: “Борис, сын Варвары”. Потом долго смотрел на это, словно впервые увидел, что их имя может стоять в книге не как долг.