Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 69 – Лилия Тимолаева

Почерк Всеволода.

Ратмир прочёл:

— “В случае моей смерти до первого звона признать Соломею Андреевну Воронову временной хранительницей ярмарочного круга, поскольку она внесена в список по согласию трёх рядов и старой меры. Управления сбором не передавать городскому распорядителю до сверки мастерских книг. Долги, возникшие после утверждения нового порядка Савватия Кривца, считать спорными до общего разбора”.

Голоса вокруг исчезли для меня.

Я смотрела на строки, и чужая память внутри отозвалась не болью, а обрывком сцены: Всеволод стоит в той самой весовой, усталый, с тенью у глаз, держит перо над договором. Рядом — Остап, моложе на несколько лет, мрачный, злой. Ульяна в дверях, с руками в муке или воске. И прежняя Соломея у стены, бледная, застывшая, не понимающая, что от неё хотят. Всеволод говорит: “Если не успею, ты должна не подписывать. Просто не подписывать”.

Картинка исчезла, оставив после себя дрожь.

Он не просто предупреждал. Он пытался передать ей возможность спасти то, что сам уже не успевал удержать.

— Всеволод не разорял ярмарку, — сказала я.

Не громко. Но Ратмир услышал. Ульяна услышала. Остап опустил голову.

— Нет, — сказал Остап. — Под конец он пытался остановить то, что сам поздно увидел.

— Почему вы молчали?

Слова вырвались не как обвинение. Скорее как боль, которой нужен был выход.

Остап посмотрел на меня, и на этот раз не спрятался за грубостью.

— Потому что, когда он умер, бумаги исчезли, Савватий сбежал, Ружинские предъявили долги, Совет сказал, что всё решено. А ваша прежняя… — он запнулся, подбирая слово, — Соломея закрылась в доме и не говорила ни с кем. Я решил, что она испугалась или согласилась. Потом стало поздно.

Ульяна сказала тише:

— Мы все решили. Каждый своё. И каждый молчанием добавил камня на эту крышку.

Я посмотрела на договор под утренним светом. Если документ настоящий, прежнюю Соломею тоже вычеркнули из правды. Её имя сделали удобным позором, прикрыли им чужие долги, чужие руки, чужую выгоду. Я не знала, была ли она сильной. Не знала, хотела ли бороться. Но теперь у меня впервые появился шанс очистить не только своё настоящее, но и её прошлое.

Злата, видимо, поняла это тоже.

— Поздняя приписка не имеет силы без утверждения Совета, — сказала она.

Ратмир поднял глаза.

— В договоре указано, что хранитель назначается кругом и тремя рядами. Совет уведомляется, но не утверждает.

— Это старые правила.

— Действующие, пока нет отмены.

Молодой советник сорвался:

— Да кто позволит одной вдове и кучке ремесленников ставить себя выше Совета?

Рада Суконница крикнула с ткацкого ряда:

— А кто позволил Совету ставить себя выше договора?

Гул поднялся сразу. Люди уже не шептались, а говорили вслух. Для Златы это было хуже любого знака. Магию можно назвать порчей. Документ — устаревшим. Но площадь, на которой люди начали задавать вопросы, уже нельзя было аккуратно запереть на ключ.

Ратмир свернул договор не до конца, оставив открытой приписку Всеволода.

— Документ необходимо снять копией и опечатать.

— Его нужно забрать в управу, — сказал пожилой советник.

— Нет, — ответила я.

Все повернулись ко мне.

У меня пересохло во рту, но голос не сорвался.

— Подлинник останется на ярмарке. В весовой, под печатью пристава, старосты и трёх рядов. Копии получит Совет, княжья управа и мастерские старшие. Если этот договор уйдёт только в управу, он снова исчезнет.