Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 52 – Лилия Тимолаева

— Хорошо, — сказала я. — Матрёна временно у медового ряда до первого торга, но в книге пишем: плетёный угол, место третье, требует отдельного ряда при расширении. Не прячем правду.

— Сойдёт.

— Ткацкий: Мирон, Рада с сукном и красками, кто третий?

— Матрёна могла бы…

— Остап.

— Ладно. Есть Варвара Нитяная, но она не придёт. Боится.

— Почему?

— Сын служит у Ружинских в обозе. Ей уже передали, что если она поставит товар на вашей ярмарке, его выгонят.

Вот так. Я опустила перо. Злата била не по доскам. По семьям, заработку, завтрашнему хлебу. Варвару Нитяную я ещё не видела, но уже чувствовала, как несправедливо требовать от неё храбрости, если расплачиваться придётся сыну.

— Мы не можем тащить её силой, — сказала я.

— А без третьего ткацкий ряд неполный.

— Есть кто-то ещё?

Остап помедлил.

— Есть Настасья, жена Мирона. Она ткёт не хуже него, но в списках числится при доме, не отдельным мастером.

— Она имеет работу? Товар? Люди знают её руку?

— Знают.

— Тогда спросим её. Не Мирона. Её.

Остап прищурился.

— Вы хотите вписать жену отдельно от мужа?

— Если ряд держится на её работе, почему нет?

— Потому что Совет скажет, что это одно хозяйство.

— Тогда пусть скажет вслух, что женский труд не считается отдельным, если женщина замужем. Посмотрим, сколько ткачих после этого останется на стороне Совета.

Остап долго смотрел на меня, потом вдруг коротко рассмеялся.

— А вы опасная, хозяйка.

— Нет. Я просто начинаю понимать, где у них швы.

Настасью привели через час. Вернее, она пришла сама, в тёплом платке, с узлом ткани под мышкой и таким лицом, что Мирон, увидев её, сразу понял: спорить бесполезно.

— Ты почему не дома? — спросил он.

— Потому что дома станок, дети спят, а мой узор тут без меня записать пытаются.

— Настасья…

— Молчи, Мирон. Когда твоё место возвращали, я молчала. Теперь моё пишите.

Она развернула ткань. Полотно было серо-синим, с тонкой светлой полосой, спокойное и крепкое. Не праздничное, не дорогое, но такое, которое покупают не из прихоти, а потому что оно будет служить долго.

Я записала её отдельной строкой. Настасья смотрела на перо так, словно от каждой буквы зависело больше, чем от трёх гривен. Мирон стоял рядом, хмурый, но молчал. Когда я закончила, он взял жену за локоть, не удерживая, а просто касаясь.

— Раньше надо было так, — сказал он глухо.

— Раньше ты тоже молчал, — ответила Настасья. — Теперь будем оба шуметь.

Ткацкий ряд стал полным не на бумаге, а на моих глазах: Мирон, Настасья, Рада. Ткань, узор, краски и вывески. Открытые взносы: три гривны, полотно, работа красками. Старшим они выбрали Мирона, но Рада потребовала записать, что по цвету и вывескам последнее слово за ней, иначе она “такой синий разведёт, что весь ряд будет как замёрзший синяк”. Я записала. Спор тут же стих.

Ближе к двум часам ночи пришла Аглая Свечница. Злая, как и обещала Ульяна. Она принесла две корзины свечей, поставила их с таким стуком, что Федот отскочил.

— Муж сказал, что я потеряю разум, место и покупателей, — сообщила она. — Я ответила, что разум мне давно мешает, место уже теряла, а покупатели любят свет. Пишите.

— Свечной угол в медовом ряду? — уточнила я.

— Нет. Свечной угол рядом с медовым, но не под медовым. Я не приложение к пряникам.

Ульяна с достоинством подняла подбородок.