Книга Попаданка для конунга, страница 68 – Хелен Гуда

Почувствовал, как сердце сделало резкий тяжелый толчок. Не страх, нет. Что-то похожее на предчувствие, на сдвиг земли под ногами.

— Что именно? — спросил я, уже поднимаясь.

— Не сказала. Но госпожа Хельга была… серьёзной.

Отчего-то эти слова заставили того внутреннего зверя вздрогнуть. Сжал кулаки, ощутив вдруг собственную грубую силу, так не подходящую для комнаты, где рыдала хрупкая девушка.

— Иду.

Вышел, широко шагая по коридорам крепости. Деревянные стены, лампы в железных держателях, знакомые запахи дыма — всё это было моим миром, миром силы и власти. Но сейчас я шагал к чему-то другому. К чужой боли, которую не мог позволить себе ощущать слишком глубоко, но которую обязан был понять.

«Успокойся, — говорил я себе, регулируя дыхание. — Держи лицо. Она не должна видеть, не должна знать.»

Ульф остановился перед знакомой дверью. Я, не дав себе времени на раздумья, толкнул её и вошёл.

Первое, что я увидел, — её лицо. Бледное, но уже не искажённое всхлипами. Слезы высохли, оставив лишь лёгкую влажность на щеках и странное, почти пустое выражение в глазах — выражение человека, который выложил всё, что у него было внутри, и теперь просто существует. Она сидела на кровати, опираясь на подушки, и её взгляд встретился с моим. В этом взгляде не было ни страха, ни просьбы. Была лишь усталая правда.

Хельга стояла рядом, её тёмные глаза изучали меня. В них читалось: «Это важно. Слушай».

— Матушка сказала, ты вспомнила что-то, — начал я, стараясь сделать свой голос нейтральным, деловым. Не приближался, оставаясь на расстоянии, словно её печаль была огнём, который мог меня опалить.

Гертруда медленно кивнула.

— Да. Всё… я вспомнила всё. Почему оказалась на том озере одна. Почему Эйрик хочет уничтожить дом моего отца.

— Расскажи, — сказал я.

И она начала. Сначала голос был тихим, почти беззвучным, но постепенно набрал силу. Она рассказывала о ярле Хроальде, её отце, о его гордости и чести. О своей матери, валькирии, которая тогда была просто матерью, страшащейся отпустить единственную дочь. Об Алане, молодой травнице и подруге. О ярле Эйрике и его сватовстве. О своём отказе. О смертельной обиде, превратившейся в планы полного уничтожения. О подслушанном приказе. О своей решимости идти к конунгу одной, потому что это была её вина. Её обязанность.

Я слушал. Не двигаясь, не прерывая. Лицо оставалось каменным, но внутри всё переворачивалось. Видел не просто историю. Видел её. Девушку, которая не пряталась в безопасности дома, не отдала свою судьбу в руки других, а взяла на себя крест, который мог её сломать. Отвагу, смешную почти, если учитывать её возраст и положение, но такую чистую и жёсткую, что в моём мире, полном расчётов и силы, она казалась редким, почти чудесным металлом.

Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Я почувствовал, как напряжение, которое так старательно держал в себе, начало рассыпаться.

— Ульф, — сказал я, и голос был чуть грубее обычного, — ступай. Отдохни.

Мужчина поклонился и вышел.

Хельга взглянула на меня, затем на Гертруду. В её глазах было удовлетворение, но также и проницательность. Она видела что-то в моей застывшей позе, в слишком тщательном контроле над дыханием.

— Я оставлю вас, — сказала она мягко. — Ты нужен ей сейчас больше, чем я.