Книга Попаданка для конунга, страница 66 – Хелен Гуда

Другая — Алана. Молодая девушка, почти моя подруга, чье лицо с румяными от волнения щеками было мне так знакомо. В ее глазах, живых и умных, читались не только тревога и решимость, но и личная боль. Она переживала за Торвальда. Ее одежда была простой, но отчего-то этот образ очень четко врезался в мою память.

— Гертруда, свет моих глаз, — голос матери дрожал, — это слишком опасно. Пусть пойдет кто-то из воинов. Они мужчины, они смогут постоять за себя в дороге.

— Гуннхильд права, — поддержала ее Алана. Голос ее был тихим, но твердым, и в нем я чувствовала не просто преданность, а личную заботу. — Дорога к конунгу дальняя, через леса и чужие земли. Ты одна, девушка из знатного дома…

Я качаю головой. Внутри не моя, а её уверенность, твердая и горькая, как полынь. Голос, который звучит из моих уст, звенит чужим, но знакомым тембром, полным вины и решимости.

— Нет. Это должна быть я. Потому что вся эта ненависть… вся эта беда началась из-за меня. Из-за моего отказа.

В глазах матери боль и понимание. Она знает. Все в доме знают.

— Я отказала ему, — слова вырываются, обжигая губы. — Я отказала ярлу Эйрику. Отец поддержал меня. Он сказал, что не отдаст свою единственную дочь против ее воли, а она отказала ему в лицо. Мы оскорбили его гордость. Его честь, как он это понимает. И теперь… теперь он хочет стереть с лица земли не только наш дом, но и все подвластные отцу земли, всех наших людей, чтобы не осталось и воспоминания об этом унижении. Чтобы все знали: никто не смеет отказывать ярлу Эйрику.

Я чувствую, как по её щекам катятся горячие слезы. Это смесь страха, ярости и непомерной тяжести ответственности.

— Я понесу эту весть конунгу, — говорю я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я расскажу ему всё. Не только про готовящееся нападение, но и про причину. Про нашу с отцом “вину” этим человеком. Я должна. Это мой долг. Мой грех.

— Ты ни в чем не виновата, — успокаивает меня мать. Она обнимает меня, прижимая к груди, пахнущей нежным ароматом лаванды и чистого льна. Её плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Алана понимающе кивает. В ее глазах я видела не только благословение и печаль, но и отражение собственного беспокойства.

— Иди, дитя, — шепчет матушка, и в ее голосе дрожит сдерживаемое волнение. — Неси свою правду. Да хранят тебя боги на пути. И помни дорогу…

Я вздрогнула и открыла глаза. По моему лицу текли слезы — настоящие, соленые, жгучие. В груди стоял комок, душивший рыдания. Я не просто узнала, я прочувствовала. Весь ужас, всю отчаянную храбрость той девушки. Это было её воспоминание, но теперь оно жило во мне раной, которая вдруг раскрылась и закровоточила.

Дверь приоткрылась бесшумно. В проеме, озаренная светом из коридора, стояла Хельга. Она вошла, закрыла дверь и подошла к кровати. Её пронзительные глаза изучали мое заплаканное лицо, опухшие от слез глаза.

— Ты что-то вспомнила, — констатировала она, не спрашивая. В её голосе не было ни удивления, ни давления. Была лишь тихая готовность слушать.

Я не смогла ответить. Вместо слов из меня вырвалось сдавленное беззвучное рыдание, а потом еще одно. Я сжалась в комок, трясясь от непривычных, чужих, но таких сильных эмоций. Плакала та девушка, чье тело я занимала. Плакала о своем большом светлом доме, о страхе за родных, о друзьях, таких как Алана и ее названный брат Торвальд, о слугах, о невыносимой тяжести, которую она добровольно взвалила на свои хрупкие плечи.