Книга Попаданка для конунга, страница 101 – Хелен Гуда

— Гертруда… — его голос — просто хриплый шепот.

— Я не терплю тебя, — продолжаю я. — Я выбираю тебя. Каждый день. Сейчас. Вот так, — и я наклоняюсь и целую его.

Это не поцелуй прошлой ночи — тот был об обещании, об утешении. Этот — об утверждении. Он медленный, исследовательский. Мои губы касаются его, сначала просто, потом с небольшим давлением. Я чувствую, как он замирает, как его дыхание перестаёт быть равномерным. Затем он отвечает — сначала неуверенно, как будто всё ещё боясь, что это мираж, который исчезнет от одного неверного движения. Но потом что-то в нем щёлкнуло. Его рука выходит из-под одеяла и касается моей шеи, пальцы вплетаются в волосы на затылке. Поцелуй становится глубже, более уверенным, но всё ещё неспешным, почти созерцательным. Мы не торопимся. У нас есть это время. Этот крошечный островок мира перед тем, как день начнёт требовать от нас быть конунгом и его невестой.

Когда мы, наконец, разрываем контакт, между нами остаётся лишь несколько сантиметров теплого воздуха. Он смотрит на меня, его глаза теперь полны чего-то нового — не страха, а сосредоточенного, почти болезненного внимания.

— Ты… ты реальная, — говорит он, как будто делает окончательное заключение.

— Да, — шепчу я, касаясь его нижней губы кончиком пальца. — И я холодная. Одеяло сползло.

Он фыркает, короткий, почти неслышный звук, который больше похож на сдавленный смех. Затем его руки начинают двигаться — не со страстью, а с практичной, почти методичной нежностью. Он подтягивает тяжелое одеяло из овчины обратно вокруг моих плеч, заботливо укутывая меня. Его пальцы скользят по краю моей тонкой ночной рубашки, касаясь кожи на моём плече, проверяя температуру.

— Твоя рубаха тонкая, — говорит он, его голос теперь низкий и задумчивый. — Льняная. Она не для зимы.

— Она у меня единственная, — отвечаю я, хотя и знаю, что это не совсем правда. У меня были другие, более плотные. Но эта… эта была самой простой, самой близкой к тому, что я носил когда-то дома. Она напоминала мне о себе.

Его пальцы касаются ткани на моём плече, затем медленно, почти невесомо скользят по моему боковому шву. Это не попытка раздеть, это изучение. Исследование границ этой новой реальности, меня.

— Я дам тебе другую. Из мягкой шерсти. Она будет тёплой. И… и она будет твоей.

Под его прикосновением и его словами моя собственная храбрость, которая привела меня сюда, трансформируется в что-то более мягкое, более открытое. Мои руки, которые лежали скрещёнными на груди, разжимаются. Я позволяю им лечь поверх его, на его грудь, чувствуя твердую широкую плоскость его тела под простой льняной рубахой.

— А эта… она тоже моя, — говорю я. — Но ты можешь ее снять.

Это предложение, сказанное тихо. Он понимает. Его глаза встречаются с моими, и в них я вижу момент принятия. Принятия не только меня, но и этой новой интимной формы доверия.

Он не торопится. Каждое движение продумано, как стратегический маневр, но цель совершенно другая. Его пальцы находят пояс моей рубашки — простой льняной шнур. Он не разрывает его, он медленно развязывает его, петля за петлей, пока ткань не расслабляется вокруг меня. Затем, все ещё прижимая одеяло к моим плечам для тепла, он начинает отводить ткань. Это медленное скольжение, которое позволяет воздуху комнаты, ещё холодному, коснуться моей кожи на животе, на ребрах. Я вздыхаю. Не от холода, а от открытия.