Книга Пламя ада, страница 90 – Кармен Мола

Пардиньяс довольно усмехнулся, будто Леонор наконец сказала что-то, достойное его слуха, и впустил ее в квартиру. Леонор стала читать ему отрывки из той ерунды, которую они репетировали: «Вазможныа, это от любимой, но ревность сдесь неотвратима: я вырву ейный клок волос…» Настроение Пардиньяса становилось все лучше, и наконец он расхохотался.

— Это еще и в стихах?!

— Местами. И они просто ужасны… Прошу, прочтите что-нибудь из своего.

Пардиньяс быстро вошел во вкус, и уже ничто не могло его остановить: в своей пьесе он рассказывал историю знатной африканской невольницы, которую лишили свободы и привезли на Кубу. Хозяин плантации оказывал ей знаки внимания, но она полюбила раба…

Рядом с печатной машинкой лежало несколько листков бумаги. Перебирая их, Пардиньяс признался, что переработал текст и теперь он отличается от первоначального варианта.

— Это и прежде был шедевр, но теперь… Теперь стихи Лопе де Веги или Шекспира выглядят на его фоне жалко и бледно!

— Вы позволите? – Леонор потянулась к страницам. Пардиньяс метнул в ее сторону предупреждающий взгляд. – Если текст таков, как вы утверждаете, то останется хорош даже в исполнении такой плохой актрисы, как я.

Пардиньяс никогда бы не признался в этом даже себе, но постепенно он проникся необъяснимой симпатией к этой танцовщице. Он протянул ей свою пьесу. Леонор прочла вслух монолог королевы-рабыни, где героиня признается, что не может разлюбить раба и преодолеть желание видеться с ним, хотя и понимает, что подвергает его большой опасности. Слова ее были полны отчаяния, и тут произошло непредвиденное: Пардиньяс пришел в восторг от того, как Леонор их произнесла. Он и представить себе не мог, что вульгарная сурипанта сможет прочесть этот монолог с надрывом и болью, будто сама испытывала похожие чувства. Закончив читать, Леонор расплакалась.

— Так читать может только влюбленная женщина. Признайтесь, я прав? – В голосе Пардиньяса больше не было и намека на насмешку.

Леонор с готовностью рассказала ему свою историю: и о той ночи, когда встретила Мауро в Мадриде, и о возникших потом проблемах, и о том, как она решила их, выйдя замуж. Рассказала она и о том, как увидела Мауро в колодках, о жалобе губернатору, о проверке сахарного завода и о побеге галисийца, которого она, сама того не ожидая, полюбила.

— Если бы я не был уверен в полном отсутствии у вас воображения, я бы сказал, что вы первоклассно сочиняете.

Леонор удивилась – в тоне Пардиньяса проскользнуло нечто, похожее на симпатию.

— Вы перестали казаться мне безвольной куклой, Леонор, и стали человеком. Более того, теперь я вижу, какой актрисой вы могли бы стать.

— Любой бы справился с таким текстом, как ваш. Нечасто встретишь столь точное описание мук любви.

— Нечасто? Да вообще никогда! Мне жаль жителей Гаваны, которым не доведется услышать эти слова со сцены!

— Но почему? Я не претендую на главную роль и понимаю: ее должна исполнить чернокожая актриса… И я могла бы убедить Кандидо вернуться к вашей пьесе. А сама я могла бы сыграть кого-то из второстепенных персонажей. Возможно, жену плантатора… Уверяю, я сумею влезть в ее шкуру…

Их разговор прервал звон стекла: в соседней комнате что-то упало на пол и разбилось. Сквозь закрытую дверь донесся хриплый кашель и нетвердые шаги. Аквилино встревожился и встал.