Книга Телохранитель для мажорки, страница 46 – Татьяна Катаева, Татьяна Огнева

Он замер.

Совсем ненадолго, но я это заметила. В его взгляде что-то щёлкнуло — знакомо, опасно, до мурашек.

— Опять начинаешь? — голос у него стал ниже.

— А кто сказал, что я заканчивала? — ответила я, глядя прямо ему в глаза.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было лёгкости. Там — напряжение, сдержанность.

Будто внутри него что-то снова рвётся наружу, но он всеми силами держит.

— Ты играешь с огнём, Марьяна.

— Зато с красивым.

Я сделала глоток кофе и посмотрела на него из-под ресниц.

Между нами повисло то самое напряжение, которое никуда не делось со вчера.

И чем дольше мы молчали, тем сильнее оно пульсировало в воздухе.

Утреннее пробуждение было ещё хуже, чем просто уснуть с ней рядом. Казалось, что моя кожа всё ещё пахнет её шампунем. На губах — её вкус. А в мыслях — безумное желание продолжить на том месте, где мы остановились.

Её лицо расслаблено, руки сложены под голову, а ноги согнуты в коленях. Она спала как маленький ребёнок, сильно прижимаясь ко мне. Да и я не отказал себе в удовольствии к ней лишний раз коснуться. Сначала во сне, на уровне инстинкта. А потом, уже после пробуждения, я нагло трогал её волосы и вдыхал аромат.

И вот даже когда руки в крови от заноз и мозоли, в сердце сидит этот запах и не выветривается.

Я рублю дрова, потому что надо делать что-то руками. Движение рутинное: взмах — удар — положил — шаг — взмах.

В армии всегда правила простые. Чтобы меньше думать, нужно больше работать. Но тут ничего не помогает. Топор в ладонях отзывается скорее раздражением, чем ритмом.

Когда Марьяна вышла, я успел пробежаться по её телу глазами. Я видел всю эту красоту без одежды... Касался и целовал. Приходится сглотнуть накопившуюся слюну, потому что желание снова повторить всё это, казалось, равносильно потребности воздуха.

Марьяна в своём репертуаре: короткие шорты, майка, небрежный хвост, но и тот нарочно смотрится в её образе — и вся та маска, что в первый день меня бесила, медленно сползает. Она прячется за маской «мажорка», чтобы никто не видел её настоящую. А ведь под тканью — живая, нервная, уязвимая. И от этого она становится ещё более опасной для меня. Потому что такая она мне нравится ещё больше. А нравится она мне не должна. По долгу службы не положено.

И каждый её взгляд сейчас как удар топором по корню. Не касание, не прикосновение, а точное попадание по тому месту, где у меня держится самоконтроль. Сначала это была игра — моя и её. Сейчас это — нечто другое. Что-то, что уже не поддаётся приказам и уставам.

Добрый жест воли от неё, в виде чашки с кофе, был как раз кстати. Но вот эти её взгляды... Я сделал глоток и улыбнулся про себя. Если она туда плюнула, я бы понял. Потому что я поступил вчера некрасиво: после такой яркой близости отправил её спать.

Но, мать его, я просто не знал, что с этим всем делать. Я думал, у неё уже с десяток опытных партнёров было, а у неё — ни одного.

И я должен понимать всю важность и ответственность данного решения. Ведь ответственность часто похожа на путы, а не на броню. И чем глубже я в них, тем отчётливее слышу собственный голод.

Не только телесный — хотя и он не отстаёт; но это сейчас вторично. Есть в ней что-то, что задевает меня по-человечески: её прямота, та странная смесь упрямства и детской ранимости, которую она умудряется прятать за насмешкой.