Книга Развод. Цена одного решения, страница 2 – Софа Ясенева

Я решаю не ходить пока к нашему главврачу. Вполне возможно, что всё образуется. Я надеюсь на это. Очень надеюсь. Потому что если нет — это катастрофа.

И тем не менее, иду к кофемашине и делаю самый крепкий кофе из возможных. Аппарат долго шипит, будто издевается, выдавая тонкую струйку, а мне хочется, чтобы это произошло быстрее, чтобы хоть что-то в этом утре поддавалось контролю.

Горячий стакан обжигает пальцы. Первый глоток — горький, почти невыносимый, но я даже не морщусь. Мне нужна максимальная концентрация. Сегодня плотный график, несколько ЭКО по плану. Хорошо, что даже в случае проблем с материалами спермы, ЭКО это не коснётся. Эмбрионы хранятся отдельно, а учёт их ведётся ещё строже. Там почти невозможно ошибиться.

Когда начинаю думать, что материалы моего мужа могли использовать для инсеминации, то есть введения в матку, другой женщине, выступает холодный пот.

Ладони становятся влажными, сердце начинает биться чаще, а в голове вспыхивает картинка — чужая пациентка, лежащая на кресле, и врач, спокойно выполняющий процедуру, не подозревая… или подозревая?

Нет. Нет.

Я резко ставлю стакан на стол, так что кофе чуть выплёскивается через край. Этого не могло случиться. У нас слишком жёсткий контроль. Слишком много проверок.

Но если всё-таки…

Сосредоточившись на плановых процедурах, возвращаюсь к Маше только к концу рабочего дня вместо обещанного часа.

День будто смазывается в один длинный, вязкий поток — лица пациенток, стерильный свет ламп, ровный голос ассистентов, привычные команды. Руки работают на автомате: проверить данные, подтвердить личность, сверить маркировку, кивнуть, начать. Я спокойна, уверенна, как всегда, и никто, конечно, не замечает, что внутри у меня всё время натянута тонкая, звенящая нить.

Пару раз ловлю себя на том, что перечитываю карточки дважды, трижды. Слишком внимательно. Слишком медленно. И каждый раз — облегчение: всё совпадает. Всё правильно. Всё под контролем.

Кроме одного.

К Маше добираюсь уже под вечер, когда коридоры начинают пустеть, а за окнами густеет сумрак. В кабинете горит только настольная лампа, и от этого всё выглядит ещё тревожнее.

— Ну что скажешь? Желательно хорошего.

Она сидит за столом, ссутулившись, как школьница перед выговором. Поднимает на меня глаза — красные, усталые.

— Олечка Николаевна, присядьте.

Подняв бровь, выполняю просьбу. Медленно опускаюсь на стул напротив, не отрывая от неё взгляда. А сама анализирую лихорадочно варианты.

— Я проверила всё, до последней пробирки и протокола. Не знаю, как такое могло произойти.

Она говорит тихо, срывающимся голосом.

— Да господи, Маша! — не выдерживаю. — Не тяни.

Она вздрагивает, кивает, снова начинает заламывать пальцы.

— Всё, простите. В общем, эээ…

Пауза тянется непозволительно долго. Я чувствую, как внутри нарастает раздражение, смешанное с тревогой.

— Маша.

— Вы… вы ввели её вчера пациентке. Тишковой Анастасии Евгеньевне.

Перед глазами мушки. Чёрные, плывущие пятна.

Я откидываюсь на спинку стула, оттягиваю ворот блузки, пытаясь вдохнуть глубже, но воздух будто густеет, не проходит в лёгкие.

— Что… ты сейчас сказала?

Слова даются с трудом, сухо, почти шёпотом.

— Я подняла протоколы по вчерашним инсеминациям, сверила штрих-коды, журналы выдачи… Всё сходится. Образец с маркировкой Романа Николаевича был выдан на процедуру… и проведён вами.