Книга Серая шейка. Непридуманная жизнь, страница 66 – Груша Ерофеева

И — о, боже! Какое счастье! — мои родители продали свои маленькие поселковые магазинчики и купили квартиру, переехали в город Ч. Вот так я, явившись сюда бесприютной и одинокой, со своим рыжим чемоданом, обросла настоящей большой семьёй!

Дедушка к тому времени уже умер от очередного инфаркта. И единственный, кто плакал при переезде, была бабушка.

— Ой, смертушка моя пришла! — привычно заголосила бабушка, впервые забираясь на ступеньки подъезда к квартире, где ей суждено было умереть.

Мама цыкнула на неё. Не позорь нас, здесь не деревня. И бабушка резко, как обрезала, прекратила свои стенания. Да, расклад сил в семье изменился. И моя мама, тридцать лет назад принятая в семью молоденькой и испуганной, нелюбимой и затюканной родной матерью, теперь стала уже не чужой и даже не шеей, а самой настоящей головой. На ней были все решения. И вся ответственность за семью тоже.

Бабушке было страшно. Она плохо видела. В новой квартире чувствовала себя чужой. И самое главное — ненужной. Обижалась на невестку, которую всегда боготворила. Я приходила к бабушке, чтобы погулять с ней во дворе, не давать ей засиживаться в квартире как в клетке.

— Маша, они не общаются со мной. — Жаловалась старушка на невестку и младшую внучку. — Шепчутся, ничего мне не рассказывают. И даже чай не зовут пить.

— Бабуля, а тебя дома звали чай пить? — Спрашиваю. — Нет, не звали. Ты же дома и сама решаешь, когда тебе пить чай или не пить. И тут ты дома. Это твой дом. Ты же не гостья, чтобы тебя звать. Поэтому и не зовут.

Надо же, мама с сестрой шепчутся. У них настоящие тёплые и близкие отношения, как должны быть у матери с дочерью. Но не со мной. Помню, подростком я еще задавалась вопросом, почему мама со мной так холодна. И однажды осмелилась спросить напрямую:

— Мама, а почему ты меня никогда не похвалишь?

— Хвалить должны чужие! — Отрезала мама.

С младшей дочерью она похвалу не перекладывала на чужих. Сестра была верхом совершенства: красивой, умной, талантливой. Окруженной заботой и родительским теплом. Она могла доверительно пошептаться с матерью. Я же привыкла держать при себе не только самые тяжелые события моей жизни, но и мысли. Хотя бы ради того, чтобы не быть осмеянной.

Бабушка умерла быстро. Однажды утром её, как обычно, не позвали к чаю. Ну спит человек в своей комнате, зачем беспокоить. А она уже лежала, разбитая инсультом. Десять дней домашнего ухода. В больницу решили не отправлять, там переполненные палаты, больные лежат в коридоре. Наняли семью врачей из того же отделения, куда отказались сдавать бабушку. Они что-то капали. Бабушке после капельницы становилось лучше, но ненадолго.

— Так хочется жить, — шептала она чуть слышно одной половиной лица.

Помню, бабушка еще молодой часто говорила, что самое страшное для нее — лежать недвижимой чуркой с глазами. И она такой чуркой не будет. И если сляжет, то непременно выпьет каких-нибудь страшных таблеток и самоубьётся, только бы не лежать. И вот она лежит, неспособная пошевелиться, и шепчет только одно: «Так хочется жить...»

Приехала тётя. Мы все крутились вокруг лежачей бабушки. Но исход был понятен. В доме запахло смертью. Это не образное выражение. У смерти свой запах. Его ни с чем не спутаешь.

Причиной её смерти стала пневмония. Мы крутились вокруг бабушки все. Шевелили её, следили, чтобы не образовывались пролежни, переворачивали. Но от пневмонии не уберегли.