Книга Пышная Света #звездаРунета, страница 7 – Лена Харт

Ветер внезапно приносит резкий и незнакомый запах, в котором холодный воздух смешивается с нотками дизельного топлива и чем-то неуловимым, что заставляет всё внутри сжаться и предательски затрепетать. В этом аромате нет ничего от дорогих парфюмов из бутиков или дьюти фри, только простота, без фильтров, маркетинговых обёрток и попыток казаться кем-то другим. Просто он.

Его руки заслуживают отдельного тома в моей личной энциклопедии мужской привлекательности. Большие, с загрубевшей кожей и въевшейся в складки грязью, которая смотрится не отталкивающе, а органично, как часть ландшафта. Он с деловитой точностью находит под бампером буксировочную петлю, о существовании которой я даже не подозревала, и одним ловким движением закрепляет крюк.

— Садись, — голос низкий, с хрипотцой.

Всего одно слово, но вибрация проходит сквозь воздух и отдаётся где-то в районе солнечного сплетения. Командный тон не оставляет места для возражений.

Пулей залетаю в салон. Громила возвращается в кабину своего монстра, мотор снова оживает с утробным рыком, и я вжимаюсь в сиденье, готовясь к худшему. Трос натягивается, раздаётся скрежет, и моя машина, покорно, как телёнок на верёвке, выползает из глиняного плена.

Тракторист тащит меня по единственной улице деревни, где за покосившимися заборами прячутся тёмные окна домов, молчаливые и неприступные, словно сторожат свои тайны. Вот и мой приют — дом номер семь по улице Колхозной.

Бревенчатый, с выцветшими голубыми наличниками, которые когда-то ярко сияли на солнце, а теперь лишь выдают его возраст и усталость. Крыльцо выглядит так, будто вот-вот сдастся под тяжестью лет, а палисадник утонул в зарослях крапивы, доходящей до плеч.

Сердце проваливается куда-то в район моих грязных кроссовок, а в голове всплывают не пасторальные картинки «домика в деревне», а сцены из фильма ужасов, где русская тоска и безнадёжность становятся главными героями.

Трактор останавливается. Тракторист спрыгивает на землю, так же молча отцепляет трос, сматывает его и бросает в ящик. Затем он поворачивается, смотрит на дом, потом на меня. В его взгляде проскальзывает что-то похожее на… жалость? Нет, хуже. Он понимает, в какую дыру я попала.

Не сказав больше ни слова, он забирается в свою кабину и, громыхая, уезжает, оставляя меня одну перед скрипучей калиткой и домом, который, кажется, смотрит на меня с укором.

Некоторое время я остаюсь на месте, провожая его взглядом, словно пытаюсь удержать невидимой нитью. Потом мои глаза медленно возвращаются к дому — странному сочетанию побега и убежища, которое, кажется, вот-вот обрушится на голову. Мамочки мои...

Ключ, как и положено в деревенских детективах, лежит под щербатым глиняным горшком на крыльце. Замок в двери поворачивается с таким протестующим визгом, что где-то в лесу, наверное, проснулся медведь.

Толкаю дверь. В нос ударяет густой, застоявшийся воздух. Запах бабушкиного дома накатывает волной воспоминаний: старые газеты, сушёный укроп в пучках под потолком, пыльные половики и та особенная смесь нафталина с чем-то сладковатым, что навсегда осталось в этих стенах.

Такое впечатление, что пыль не знала тряпки со времён Олимпиады-80. В полумраке комнаты мебель под белыми чехлами похожа на призраков, застывших в ожидании. Холод здесь ещё злее, чем на улице, какой-то подвальный, пробирающий до костей и оседающий в лёгких.