Книга Пышная Света #звездаРунета, страница 12 – Лена Харт

— Я предупреждала!

Начинается сражение, достойное голливудского блокбастера. Я, вооружённая веником, размахиваю им, пытаясь отогнать пернатого агрессора. Прохор, с ловкостью ниндзя, уворачивается от моих неуклюжих ударов и контратакует, взлетая и целясь клювом в самые неожиданные места. Перья летят во все стороны. Куры в панике мечутся по сараю, создавая какофонию истеричного кудахтанья.

— Да что ж ты за демон! — воплю, отступая к выходу.

Срываю с гвоздя эмалированный тазик и выставляю его перед собой щитом. Прохор с размаху бьётся об него, и по курятнику разносится гулкий звон, от которого закладывает уши. Петух на мгновение замирает, ошарашенный собственной неудачей.

Пользуюсь моментом. Делаю отчаянный бросок к гнезду, сгребаю три яйца и прижимаю их к груди, как величайшее сокровище.

Победа близка!

Но на обратном пути нога цепляется за какую-то коряжистую палку. Ноги в огромных сапогах заплетаются. Я взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие, но законы физики неумолимы.

Яйца взлетают в воздух. Описывают красивую, почти поэтичную дугу. И шмякаются на пол, превращаясь в жёлто-белую лужицу с острыми осколками скорлупы.

Прохор издаёт торжествующий клич, от которого дрожат стропила.

Стратегическое отступление!

Вываливаюсь из курятника. Грязная, растрёпанная, с веником в одной руке и бесполезным тазиком в другой. Побеждённая птицей.

Клим стоит там же, у поленницы, прислонившись к ней плечом и скрестив руки на груди. Он не смеётся, что было бы милосердием, а просто смотрит на меня своим спокойным, оценивающим взглядом, в котором читается вся глубина моего позорного падения.

Прохожу мимо него без единого слова, возвращаюсь на свой участок и плюхаюсь на ступеньки крыльца.

Всё, сил больше нет.

Голодная, грязная, униженная козой, а теперь ещё и петухом. Солнце почти село, и вместе с ним угасли мои последние надежды на цивилизацию. Обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом.

В Москве сейчас зажигаются огни. Люди сидят в ресторанах, пьют вино, смеются. Листают ленты в телефонах. Строят планы на выходные. А я сижу в тверской глуши, пахну курятником и оплакиваю свою несложившуюся яичницу.

По щеке медленно ползёт слеза. Одна, Но очень горькая.

Время теряет свои очертания. Сумерки сгущаются, окутывая деревню сизой дымкой. Холод пробирается под худи, забирается в огромные резиновые сапоги, ложится на плечи. Я уже готова сдаться и пойти в дом замерзать окончательно, как у калитки мелькает силуэт.

В наступившей темноте я не сразу узнаю Клима.

Он не подходит близко. Не говорит ни слова. Просто ставит на нижнюю ступеньку плетёную корзинку, мгновение мешкает, будто собираясь заговорить, но передумывает. Разворачивается и так же бесшумно уходит, растворяясь в темноте.

Несколько минут я сижу не двигаясь. Смотрю на корзинку, как на неразорвавшуюся бомбу. Насмешка? Компенсация за моральный ущерб?

Любопытство наконец пересиливает страх и осторожность, и я медленно спускаюсь со ступенек, присаживаюсь на корточки и заглядываю внутрь загадочного ящика.

На чистой белой салфетке лежит половина буханки ржаного хлеба с тёмной корочкой в глубоких трещинах, щедро посыпанной мукой. От неё всё ещё исходит едва уловимый жар и густой, насыщенный аромат с кислинкой настоящего деревенского теста, от которого слюна мгновенно наполняет рот. Рядом примостилась стеклянная бутылка с молоком, под крышкой которой отстоялись густые жёлтые сливки, а дюжина идеальных коричневых яиц аккуратно улеглась в мягких углублениях салфетки.