Книга Адмирал Империи – 64, страница 4 – Дмитрий Коровников

Ермолов у переборки переложил ШАВС-12 на другое плечо. Не сводил глаз с Бозкурта — не охранял, обозначал. Когда я повернулся к нему, капитан коротко кивнул:

— Господин контр-адмирал. Если дойдёт до абордажа — у меня на ногах всего сорок шесть бойцов. Не считая раненых, которые ещё на ходу, но в строй я их не верну.

— Принято, капитан. Если что, до абордажа сегодня обязательно дойдёт. Готовь рукава с обоих бортов — оттуда, и оттуда. С Пятой не успеют — Бозкурт первым на их взлом отзовётся, а с Шестой если придут, у нас будет полминуты на разворот.

— Понял.

Один кивок, одна реплика, и капитан снова стал частью переборки.

В эфире Пятой дивизии — по-прежнему ничего. Восемь наших орудий продолжали отрабатывать по позициям Рейса, и каждое попадание ложилось в копилку того, что капитаны Пятой видели и не могли отомстить. Маркер ближнего к нам крейсера получил вторую жёлтую отметку. На «Барбарос Хайреддине» все орудия были активны — и все молчали, как молчат двенадцать стволов, у которых нет цели в пределах дозволенного.

Где-то на проекции, за периметром охранения Шестой дивизии, медленно полз маркер «Агамемнона». Линкор Грауса не подходил ближе — стоял в отдалении, как зритель, выбравший хорошее место. Я посмотрел на эту отметку и подумал, что в любой другой день потратил бы на неё одну секунду ярости. Сейчас — не тратил. Птолемей сделал своё чёрное дело и теперь просто наблюдал, как оно вызревает; ярость к нему я отложил на потом, как откладывают долг, который всё равно отдашь, и от этого никуда.

Он, впрочем, и сейчас действовал. Не у пультов — он у пультов и не работал никогда. Птолемей действовал в чужой голове. На «Барбарос Хайреддине» прямо сейчас, я подозревал, не было ни его, ни его посланника — был только канал, оставленный открытым «на всякий случай», и сознание Рейса, в котором этот канал занимал место, обычно отведённое совести. Каждая минута тишины в эфире давила на Рейса не только военным позором, но и обещанием, не подкреплённым ничем, кроме голоса первого министра. А голос — у Птолемея убедительный, об этом я мог говорить со знанием дела: меня самого он уговаривал в своё время, и не один раз. Я понимал это лучше многих…

Ясин Бозкурт, не открывая глаз, проговорил:

— Контр-адмирал. Не позднее чем через две минуты Рейс отдаст приказ. Не Гелену и Сахи-Давуду — с ними у него разногласия, и он это уже понял. А своей дивизии. На сближение.

— На какую дистанцию, адмирал-паша?

— На ближнюю. Для таранной атаки.

— Логично.

— Это не логика, а отчаяние. Логика была у Гелена, когда он промолчал второй раз. — Старик открыл глаза и впервые за этот час посмотрел на меня прямо. — Рейс это понял. Поэтому пойдёт сам.

Я перевёл взгляд на маркер «Барбарос Хайреддина». Ничего ещё не происходило — стволы молчали, дивизия стояла. Но я уже видел то, что Бозкурт увидел минуту назад: едва заметное смещение центра массы ордера. На сотню километров вперёд. Ещё на сотню. Капитаны кораблей ещё не получали приказа — но они уже его ждали, и от этого ожидания у дивизии менялась походка, как меняется она у человека, идущего к двери, за которой неприятный разговор. Дивизия дышала перед прыжком.

— Агриппина Ивановна, — сказал я. — Готовность к ближнему бою. Рейс пойдёт сам, без двух других дивизий.