Книга Адмирал Империи – 64, страница 2 – Дмитрий Коровников

Сжатый кулак из побитого металла — вот что мы из себя сейчас представляли. Кулак, прижатый к чужому линкору в надежде, что обладатель этого линкора по-прежнему дорог Селиму Седьмому больше, чем четыре провинции, обещанные Граусом.

«Полтава» прокашлялась стволами в эфире — Пегов проверял батареи поочерёдно, и каждое срабатывание пускало по общей частоте короткий хрип индикатора. Пегов любил, чтобы орудия знали: их слышат. Я знал, что Арсений Павлович при этом не торопится — он работал так, как работает машинист, отправляющий ночной поезд: спокойно, без оглядки на пассажиров, потому что пассажиры всё равно ничего не понимают.

Пятая дивизия адмирала Керема Рейса дала вторую очередь.

Ну, почти дала.

Из двенадцати вымпелов открыли огонь четверо. Из четверых попали мимо — все. Один заряд ушёл вверх с таким перелётом, что канонир, по всей видимости, нажал спуск с закрытыми глазами. Другой обозначил направление и погас в пустоте. Стрелять стало некуда: куда бы ни тянулся ствол, в траектории оказывался султанский флагман. Прижавшись к «Баязиду», мы превратили любую попытку огня по нам в попытку огня по нему.

Удары со стороны Пятой дивизии затихли.

Не сразу — несколько одиночных выстрелов с дальних крейсеров ещё прошли по периметру, и один даже задел внешний транслятор «Паллады», заставив поле дать яркую вспышку и осесть на пять процентов. Но после этого — ничего. Стволы на маркерах не убирались. Они просто не работали.

— Заградительный огонь, — приказал я.

Зотов с «Афины» подтвердил первым. Артиллерист «Полтавы» — следом. «2525-й», «Севастополь», «Князь Таврический» — синхронным эхом. Восемь стволов среднего калибра, которые ещё могли работать, послали плазму по кораблям Рейса. Веер пошёл широкий, рассеянный, без концентрации. Часть зарядов всё-таки нашла цели — на ближнем крейсере Пятой дивизии полыхнул бортовой контур, и Забелин обозначил его жёлтым.

В ответ — тишина.

Не та тишина, которая бывает между залпами. И не та, в которой слышен заказ нового удара. Совсем другая — тишина растерянности, в которой капуданы ждут от командующего слов, а командующий ждёт от своих капуданов решения, которое снимет с него ответственность за то, что случится с любым из них, нажавшим спуск.

Бозкурт повернул голову. Медленно. И посмотрел на меня — без иронии, без злорадства, с выражением мастера, отметившего у подмастерья верно отточенный приём.

— Поздравляю, контр-адмирал. Ваша тактика работает.

— Я заметил, адмирал-паша.

— Но, насколько вас хватит, — невесело усмехнулся старик.

— А, куда деваться, — также усмехнулся я в ответ.

Хромцова коротко глянула в нашу сторону. Ничего не сказала.

Эфир молчал. Молчал так, что молчание становилось ощутимым предметом — плотным, давящим, заполняющим мостик плотнее любых криков. На «Баязиде» аварийные лампы остыли до жёлтого, медового, и от этого казалось, что мы стоим внутри застывшей капли. Сквозь обшивку — снизу, со стороны нижних ярусов, где морпехи Ермолова час назад прорезали себе вход, — глухо тянуло гарью, и это был запах не нашего и не их корабля, а просто горящего металла, у которого нет национальности. Восемь наших оставшихся рабочими стволов отрабатывали по координатам Пятой дивизии без всякой надежды на то, что эта работа что-то изменит, — но не для того, чтобы что-то изменить. А для того, чтобы каждый османский капитан слышал: русские стреляют. А вы — нет.