Онлайн книга «Эпифания Длинного Солнца»
|
Провожая взглядом пятящегося к двери Ремору, Кетцаль неторопливо опустил чашку из тонкого фарфора на блюдце и даже пролил из нее пару капель: человек обстоятельный обстоятелен во всем, вплоть до этаких мелочей. Негромкий, сдержанный шорох затворяемой двери… хорошо. Щелчок задвижки… прекрасно! Теперь никто не войдет к нему без шума и некоторой задержки: механизм задвижки он сконструировал сам. Не покидая кресла, он извлек из ящика комода у противоположной стены пуховку и нежно нанес на крохотный, заостренный, тщательно вылепленный с утра подбородок новый слой пудры телесного цвета, снова, то хмурясь, то улыбаясь, повертел головой из стороны в сторону, пригляделся к собственному отражению в чайнике: ну-с, каков эффект? Прекрасно, прекрасно! Проливной дождь хлестал в окна с такой силой, что струйки студеной воды, сочась внутрь сквозь щели оконных рам, скапливались манящими лужицами на подоконниках из молочного кварца, каскадами текли вниз, пропитывая ковер. Да, и это тоже прекрасно! В три пополудни ему предстоит возглавить личное жертвоприношение – двадцать один серый конь в яблоках, дар советника Лемура (ныне, увы, посмертный), по одному жеребцу всем богам разом за каждую неделю, миновавшую с тех пор, как поля Вирона в последний раз окропило благодатной, живительной влагой дождя хоть сколько-нибудь существеннее мелкой мороси. Что ж, теперь жертва может быть – и будет – объявлена благодарственной, вот только… Узнает ли к тому времени паства о кончине Лемура? Кетцаль надолго задумался, размышляя, благоразумно ли оповещать паству о сем факте, буде они до сих пор пребывают в неведении: вопросец-то немаловажный… Наконец он – хоть временное, да облегчение! – извлек из потайных гнезд в нёбе шарнирные клыки, с радостью, прислушиваясь к негромким щелчкам, вставил каждый в свою лунку, ликующе осклабился и подмигнул собственному отражению, искаженному выпуклым серебром. Очередной удар грома заглушил лязг задвижки почти целиком, но не зря же Кетцаль бдительно приглядывал за ней краем глаза! Задвижка брякнула вновь, громче прежнего: единоборство с неудобной, норовистой железной ручкой по ту сторону двери, поворот коей, будучи завершен, высвобождал из гнезда массивную, тугую защелку, стоил Реморе изрядных трудов. Кетцаль словно бы невзначай промокнул губы салфеткой, а едва он вновь расстелил ее на коленях, его клыки исчезли, как не бывало. — Да, патера? – брюзгливо осведомился он. – Что у тебя еще? Уже пора? — Бульон, Твое Высокомудрие, – напомнил Ремора, водрузив на стол небольшой поднос. – Позволь… мм… нацедить тебе чашечку? Для сей цели я… э-э… разыскал чистую. — Будь добр, патера. Будь добр, нацеди, – с улыбкой ответил Кетцаль. – В твое отсутствие я размышлял о природе смешного. Случалось ли тебе задумываться о том же? Ремора опустился в кресло. — Боюсь, что нет, Твое Высокомудрие. Нет, не случалось. — А что стряслось с юным Наковальней? Ты ведь не ожидал, что его отлучка настолько затянется? — Не ожидал, Твое Высокомудрие. Я послал его в Лимну, и… Высыпав в чашку несколько ложек бульонного порошка, Ремора залил порошок кипятком из небольшой медной кастрюльки, принесенной с собой. Над чашкой заклубился невесомый, полупрозрачный пар. — И, надо заметить, несколько… мм… обеспокоен. Прошлая ночь не обошлась без толики… мм… беспорядков, э? – продолжал он, энергично размешивая бульон. – Увы, этот… э-э… сопливец, Шелк… патера Шелк. Я с ним знаком… |