Онлайн книга «Эпифания Длинного Солнца»
|
Какое-то время он стоял у окна без движения, не обращая внимания на косметику, телесно-розовыми и тускло-желтыми ручьями струящуюся с лица, в задумчивости любуясь тамариндом, посаженным по его приказанию под окном двадцать лет тому назад. За два десятилетия тамаринд вырос, вытянулся к небу выше множества считавшихся высотными зданий, а его глянцевитые, омытые ливнем листья касались оконного переплета и даже, пусть лишь на ширину детской ладошки, заглядывали в спальню, подобно множеству пугливых сибилл, не сомневающихся в хозяйском радушии, но, по обыкновению, застенчивых, робких… ну а породившее их дерево, взращенное личными стараниями Кетцаля, достигнув более чем достаточной величины, служило ему источником непреходящей радости. Надежное укрытие, память о родном доме, торный путь к свободе… Вновь скользнув через комнату, Кетцаль накрепко запер дверь и сбросил насквозь промокшие ризы. Дерево даже в такую грозу куда безопаснее, хоть он и умеет летать… Громада утеса скользнула навстречу, нависла над головой, укрыла сидевшего на носу Чистика от непогоды одновременно с последним посвистом ветра, еще разок, на прощание, хлестнувшего в лицо ледяным дождем. Окинув взглядом отвесную скалу, Чистик направил иглострел на авгура, дежурившего у фала. — Гляди у меня, больше не балуй. Ишь, понятливый какой стал! Гроза, разразившаяся еще на ростени, даже не думала униматься. — Правь вон туда! – рявкнула Синель, указывая курс рукой. Ледяные водопады, струившиеся с ее слипшихся, обвисших малиново-алых локонов, сливались в реку меж полных грудей, устремлялись к обнаженным чреслам. Старый рыбак-рулевой коснулся фуражки. — Слушаюсь, о Сцилла-Испепелительница! Из Лимны они вышли ночью, на исходе мольпицы. С ростени до затени солнце перечеркивало струей белого пламени слепящее глаза небо; свежий и крепкий поутру, ветер со временем переменился, ослаб, сменившись прерывистыми, легчайшими дуновениями, а к часу закрытия рынка унялся вовсе. Большую часть того дня Чистик прятался в тени паруса, а Синель – под галфдеком, но без толку: и он, и она, не говоря уж об авгуре, жутко обгорели на солнцепеке. К ночи над озером вновь поднялся ветер, но, как назло, встречный. Управляемые старым рыбаком, под окрики вселившейся в Синель великой богини, велящей держаться еще, еще круче к ветру, они лавировали, лавировали, лавировали без конца, и Чистик с авгуром, то и дело одолеваемые тошнотой, лихорадочно отчерпывали воду на каждой смене галса, лодка кренилась так, что планширь едва не уходил под волну, а топовый фонарь бешено раскачивался из стороны в сторону, с грохотом бился о мачту, стоило лодке изменить курс, и с полдюжины раз угасал, заставляя троих донельзя усталых людей на борту замирать, вздрагивать в страхе напороться на кого-нибудь в темноте либо самим угодить под таранный удар чужого форштевня. В один прекрасный момент авгуру вздумалось выхватить из-за брючного пояса Чистика иглострел. Пришлось задать ему трепку, пнуть раз-другой под ребра и вышвырнуть за борт, в буйные волны озера, после чего старому рыбаку едва-едва, благодаря поистине чудесному сочетанию смекалки с везением, удалось выловить его багром. Ростень привела с собой новый, юго-восточный ветер, да не просто свежий – прямо-таки штормовой, одну за другой гнавший перед собою бессчетные косые пелены проливного дождя, рассекаемые вспышками молний. |