Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 433 – Джин Родман Вулф

— В мудрости тебе не откажешь, – признала Сийюф. – Согласна. Полковник Абанча, наш друг, кальд Шелк, у тебя? Доставь его ко мне, в Хузгадо, Особ святой жизни – Мрамор и этого, второго – тоже. Воздушный корабль Сабы еще не ушел?

— Боюсь, ушел еще час назад, генералиссима, – с искренним сожалением ответила Абанча. – Однако я свяжусь с генералом Сабой по стеклу и передам твою просьбу вернуться в Вирон.

Молот придвинулся ближе. Среди множества бархата, фарфора и полированного палисандра жесткие черты его лица и множество царапин на краске казались разительно неуместными.

— Просьбы нам не нужны. Нужен приказ. Прикажи им повернуть обратно!

— Не могу, – объяснила Сийюф. – Покинув Вирон, воздушный корабль перешел в подчинение военного министра Тривиганта… но, думаю, по моей просьбе она отправит его назад.

— Так свяжись с ней сейчас же. Объясни все!

— Тоже не могу. Смотритель, Абанча мне больше ни к чему. Что делать, ей известно.

Помолчав, Сийюф повернулась к Песку с Молотом.

— Абанча должна связаться с генералом Сабой, генерал Саба – с военным министром, а мне тем временем нужно подготовиться к отражению атаки… или к упреждающему удару. Посмотрим.

Лицо Абанчи померкло, сделалось серым.

— Я б помогла, если сумею, – негромко пробормотала Фиалка, – только…

— Ясное дело, Плутоний.

Взяв пулевое ружье на ремень, Песок наклонился, подхватил окаменевшую от изумления Сийюф за талию и головой вперед вскинул на широченное стальное плечо.

— Ты тоже с нами. Компанию ей составишь.

Сланец ухватил Фиалку за руку.

— Обмен так обмен, соображаешь? С тобой на одну голову больше выйдет. Главное, не бойся.

Устроившись со скрещенными ногами поверх одного из несуразных надувных мешков, служивших экипажу воздушного корабля матрасами, Шелк обнаружил, что, не вцепившись в шаткую, продуваемую сквозняками бамбуковую решетку, заменявшую пол, сидеть прямо практически невозможно.

— А ты на удивление бодр и весел, – невольно сглотнув, сказал он Чистику. – Нет слов, как я тобой восхищен. Бодрость духа… – Осекшись, он сглотнул снова. – Бодрость духа есть наш священный долг. Волю богов надлежит принимать с радостью, не… не…

— Да меня уже сколько раз наизнанку вывернуло, – откликнулся Чистик. – И всерьез, и всухую. Хуже было только под землей, после того как башкой приложился.

Летун озорно улыбнулся.

— Однако в то время я радостного согласия с пожеланиями Майнфрейма не слышал. Ругань мне не в новинку, а мой язык много выразительнее Общего, на котором мы говорим, но таких проклятий мне прежде слышать не доводилось.

— Не напоминай лишний раз, а? Не надо, – жалобно промычала лежавшая ничком за спиной Чистика Синель.

— Даже не думаю. Я говорю о ругани, а это – дело совсем другое. Скажи я на Общем Языке: чтоб у тебя волосы в причинных местах отросли длинней твоей лжи, а после их затянуло в мельничный жернов, выйдет всего лишь смешно. На родном моем языке те же слова воспарят к самому солнцу и ввергнут всех слушающих в трепет. Однако ругань Чистика, грандиозная, отвратительная, словно рождение демонов, оказалась для меня внове.

Шелк вымученно улыбнулся.

— Что ж, меня тоже мутило, и еще как. Особенно в той клетке, устрашающе раскачивавшейся на ветру, а тесно там было настолько, что я невольно перепачкал и себя самого, и Гиацинт, и патеру Ремору, причем они перенесли сие весьма стойко, благожелательно… сам не пойму, как не сгорел от стыда.