Книга Литания Длинного Солнца, страница 119 – Джин Родман Вулф

— Благодарю тебя, – откликнулся Шелк, выцарапывая слева от косого креста имя патеры Щуки (ведь патера Щука рассказывал, что подписал свою работу).

— Я для тебя повозку пригнал, патера. Рассказал о тебе нашему хефе, он разрешил.

После некоторых колебаний Шелк начертал по другую сторону косого креста и собственное имя.

— Еще раз благодарю тебя, – сказал он, пригнув голову и спустившись обратно, в комнату. – Теперь вам обоим надлежит помолиться Фэа. Исцеления – дело ее, да и несчастье с вашей дочерью, очевидно, стряслось под конец ее дня.

Родители Ломелозии дружно кивнули.

— Кроме того, вознесите молитву Сфинге, так как сегодня ее день, и Влагоносице Сцилле – не только потому, что наш город принадлежит ей, но и оттого, что вашей дочери требуется вода. И, наконец, мне хотелось бы, чтобы вы с величайшим благоговением помолились Иносущему.

— А это зачем, патера? – удивилась мать Ломелозии.

— Затем, что я так велю, – в раздражении буркнул Шелк. – Полагаю, предписанные обращения к нему вам неизвестны, да и не так уж их много. Слагайте собственные. Иносущий услышит: главное, молитесь от чистого сердца.

В то время как он мучительно медленно, шаг за шажком, ступень за ступенью спускался на улицу, сзади донесся голос Мукор:

— Забавно, забавно. Что же ты собираешься делать дальше?

Со всем возможным проворством обернувшись, Шелк, словно во сне, мельком увидел за спиной и знакомый оскал маски смерти, и глаза, ничуть не похожие на глаза отца Ломелозии, сгорбленного, с жесткими мозолями на ладонях. Однако Мукор тут же исчезла, как не бывало, а человек, спускавшийся следом, вздрогнул от неожиданности, встряхнулся, словно избавившись от наваждения.

— Что с тобой, Харза? – насторожился Шелк.

— Чудное какое-то чувство, патера… сам не пойму, что на меня вдруг нашло.

Кивнув, Шелк осенил его знаком сложения и пробормотал негромкое благословение.

— Да нет, я в порядке. Вроде бы в полном порядке. Наверное, переволновался из-за Лози… э-э, обгадь кролик мою могилу!

В былые времена Шелк попросту поднимал таз с водой в спальню и мылся, согласно приличиям, вдали от посторонних глаз, однако сегодня об этом не могло быть и речи. Закрыв и заперев на засовы оба окна, он завесил то, что выходило на Серебристую, тряпкой для мытья посуды и кухонным полотенцем, а окно, выходившее в сад (и обращенное прямо к окнам киновии), – плотным серым одеялом, хранившимся в селларии, на верхней полке шкафа, до прихода новой зимы.

Укрывшись в самом темном уголке кухни, едва не под лестницей, он разделся донага и принял холодную ванну, по которой тосковал со вчерашнего вечера: намылил все тело от темени до верхнего края гипсового лубка, а после смыл пену чистейшей, прохладной, только что из колодца водой.

С головы до ног мокрый, несколько освежившийся, но утомленный настолько, что всерьез призадумался, не растянуться ли во весь рост прямо на полу кухни, он осмотрел сброшенную одежду. Пожалуй, брюки еще на что-то годились: подлатать кое-где, и снова можно носить, как прежде, принимаясь за починку крыши мантейона либо другие работы подобного рода. Опустошив карманы, Шелк бросил молитвенные четки, две карточки, полученные от Крови, и все остальное на старый, обшарпанный кухонный стол. Рубашка спасению не подлежала, но после тщательной стирки вполне могла пойти на тряпки и посему легла в корзину с грязным бельем, поверх брюк и трусов: тряпки в хозяйстве пригодятся всегда. Вытершись насухо там, где не успел высохнуть в раскалившейся от дневной жары кухне, чистым кухонным полотенцем, Шелк отправился наверх, прилечь. Кабы не боль в лодыжке, он, надо думать, уснул бы, не успев переступить порог спальни.