Книга Тень и Коготь, страница 222 – Джин Родман Вулф

На свету камень засиял, заискрился намного ярче, чем накануне вечером, и черный шрам… нет, не исчез, но сделался заметно уже, а воспаление по краям его пошло на убыль. Чтобы добраться до нижнего конца раны, я слегка приподнял ткань рубашки, а сунув руку в прореху, услышал едва уловимый звон – звон самоцвета о металл. Сдвинув ткань еще дальше в сторону, я обнаружил, что под нею кожа друга заканчивается – разом, словно трава вокруг крупного валуна, – уступая место блестящему серебру.

Первым делом мне подумалось, что это доспех, но вскоре я понял, что ошибаюсь. Это был металл, заменяющий часть тела, подобно металлическому протезу, заменявшему Ионе кисть правой руки. Насколько далеко он тянется вниз, я разглядеть не смог, а ощупывать ноги, опасаясь разбудить Иону, не решился.

Вновь спрятав Коготь в сапог, я поднялся на ноги и, дабы поразмыслить пару минут в одиночестве, отошел от Ионы к середине подземелья. Каким бы странным ни казалось оно накануне, пока все бодрствовали и занимались делами, сейчас это подземелье – убогое, сплошь в беспорядочных углах, нишах да выступах, словно бы сплюснутое под тяжестью низкого потолка – производило еще более странное впечатление. В надежде, что моцион, как это нередко случается, прибавит бодрости не только телу, но и уму, я принялся мерить помещение шагами вдоль и поперек, стараясь ступать потише, чтобы не потревожить спящих.

Не успев сделать и сорока шагов, я увидел на полу нечто казавшееся поразительно неуместным среди множества людей в обносках и засаленных, обшитых грубым холстом тюфяков. То была женская шаль, скроенная из какой-то плотной, глянцевито блестящей ткани оттенка спелого персика. Аромат, исходивший от моей находки, не поддается описанию вовсе: непохожий на запах любого из фруктов или цветов, растущих на Урд, он, однако ж, был очень и очень приятен.

Но, стоило мне свернуть превосходную шаль, чтоб спрятать ее в ташку, за спиной зазвенел детский голосок:

— К несчастью это. Просто ужас к какому. Ты разве не знаешь?

Обернувшись и опустив взгляд, я обнаружил позади девочку с блестящими полночно-темными глазами, казавшимися слишком большими для ее бледного личика.

— Что именно, госпожа? Что именно к несчастью?

— Брать себе, что найдешь на полу. За потерянным после приходят. А отчего ты одет в черное?

— Это цвет сажи, тот, что чернее черного. Протяни сюда руку, я тебе покажу. Видишь, ладонь будто бы исчезает, когда я прикрываю ее краем плаща?

Крохотная и все же казавшаяся слишком большой для этаких хрупких плеч головка девочки склонилась в серьезном кивке.

— Черное носят могильщики. Ты тоже хоронишь людей? Когда хоронили навигатора, за ним следом ехали черные повозки, шли люди в черных одеждах. Тебе доводилось бывать на таких похоронах?

Я присел перед нею на корточки, чтоб проще было смотреть в ее серьезное, без тени улыбки личико.

— Нет, госпожа, на похороны одежд цвета сажи не надевают, опасаясь быть принятыми за моих собратьев по гильдии и, весьма вероятно, запятнать репутацию умершего. А вот эта шаль… взгляни, какая красивая. Ты ведь о ней говорила? Отчего же такая находка – к несчастью?

Девочка закивала.

— Такие вещи остаются на полу после прихода хлыстов. Их положено пропихивать под дверь, сквозь щель у порога, не то они вернутся за потерянным.