Книга Тень и Коготь, страница 180 – Джин Родман Вулф

Искал я и там и сям, оглядел дно ручья от берега до берега, но меча не оказалось нигде, хотя свет Когтя с каждой минутой сиял все ярче и ярче, так что вскоре от каждого из каменных зубьев, свисавших со свода огромного подземелья, потянулась вдаль длинная, как смоль черная тень. В отчаянии я обратился к коленопреклоненным:

— Мой меч… Где мой меч? Может, его взял кто-то из вас?

Если б не страх потерять «Терминус Эст», заговорить с ними мне бы и в голову не пришло, однако меня, очевидно, поняли. Люди-обезьяны залопотали о чем-то, обращаясь то друг к другу, то ко мне, принялись, не вставая с колен, объяснять знаками, что драться больше не станут, протягивать мне – возьми, дескать, возьми, если нужно – дубины и копья из заостренных костей.

Внезапно журчание воды и ропот людей-обезьян перекрыл новый звук. Все вокруг разом умолкли. Пожалуй, именно так скрежетали бы зубы великана-людоеда, вознамерившегося отгрызть ноги самого мира. Дно ручья подо мной (я все еще стоял в воде) дрогнуло; вода, до сих пор чистая, точно хрусталь, помутнела от ила, дымными прядями потянувшегося вниз по течению. Донесшийся откуда-то снизу глухой удар вполне мог оказаться первым шагом, поступью огромной башни в начале Последнего Дня, когда, как гласит пророчество, все города и селения Урд сойдут с мест, устремившись навстречу восходу Нового Солнца.

За первым шагом последовал второй.

Люди-обезьяны вмиг повскакали на ноги и, пригнувшись пониже, молча, проворно, словно стая летучих мышей, помчались в глубину подземелья. Свет сразу же начал меркнуть: видимо, как я и опасался, светил Коготь вовсе не мне, а им.

Из-под земли донесся третий тяжелый шаг, а с ним угасли и последние отблески света, но тут, за миг до того, как все вокруг окутала тьма, я увидел «Терминус Эст» – под водой, в самом глубоком месте. Уже в темноте я спрятал Коготь за голенище, нащупал на дне ручья меч и обнаружил, что от онемения, сковывавшего руку, не осталось даже следа: казалось, рука так же здорова, сильна, как перед боем.

Под грохот четвертого шага я развернулся и пустился бежать, нащупывая путь клинком. Сейчас мне, пожалуй, известно, что за создание вызвали мы из недр континента, но в то время я этого не знал, как не знал и причины его пробуждения – послужил ли ею рев людей-обезьян, или свет Когтя, или же что-то еще. Знал я одно: там, глубоко внизу, обитает некто, от кого люди-обезьяны, при всем своем устрашающем виде и многочисленности, разбежались врассыпную, рассеялись, будто искры по ветру.

Вспоминая, как во второй раз миновал туннель, ведущий наружу, я не могу избавиться от ощущения, будто путь занял целую стражу, если не более. Наверное, мои нервы, истерзанные немеркнущими воспоминаниями, никогда не отличались особой прочностью, а в то время были натянуты, как струна, отчего каждые три шага вполне могли показаться целой жизнью. К тому же я, разумеется, был не на шутку напуган. Да, трусом меня не называли с раннего детства, а мою храбрость в определенных случаях отмечали самые разные люди. Я, не колеблясь, исполнял обязанности члена гильдии, дрался и в одиночку, и на войне, взбирался на отвесные скалы, а около полудюжины раз чудом не утонул. Однако, на мой взгляд, вся разница между тем, кого зовут храбрецом, и тем, кого клеймят трусом, состоит в том, что второй страшится надвигающейся угрозы, а первым страх овладевает уже после того, как опасность миновала.