Книга Тень и Коготь, страница 124 – Джин Родман Вулф

— Да ведь она вполне могла и сама додуматься до всего, до чего мог бы додуматься я. Я не слишком-то хорошо знал ее – честно говоря, я, кажется, тебя знаю гораздо лучше, – но все же понимаю: она гораздо сообразительнее меня.

Доркас покачала головой.

— Нет. Она из тех женщин, у которых прекрасно выходит придумывать загадки, но не разгадывать те, что придуманы не ими. Пожалуй, она мыслит… как бы это сказать… обиняками. И проследить ход ее мыслей не сможет никто. О таких женщинах говорят, будто они мыслят по-мужски, но на самом деле их мышление похоже на мужское еще меньше, чем мышление прочих женщин. Они просто мыслят не по-женски. Да, ход их мыслей тяжело проследить, но это вовсе не говорит об их сообразительности или же глубине ума.

Я рассказал о записке и о том, что в ней было написано, упомянув, что, хоть записка и была уничтожена, я скопировал ее на лист бумаги из харчевни и притом обнаружил, что бумага и чернила – те же самые.

— Значит, кто-то написал ее прямо там, – задумчиво проговорила Доркас. – Видимо, один из слуг – он назвал конюха по имени. Но что это все могло значить?

— Понятия не имею.

— Я могу догадаться, отчего ее положили именно на то место. Там, на этой кушетке, сначала сидела я. Ты не помнишь – официант, принесший поднос, поставил его на стол до того, как я ушла мыться, или после?

— Я помню абсолютно все, – сказал я. – Кроме прошлой ночи. Агия села в кресло, ты – на кушетку, а после я сел рядом с тобой. Я нес аверн, привязанный к жерди, и меч, и прежде чем сесть, положил жердь с аверном за кушетку. Затем пришла служанка с водой и полотенцами для тебя, потом она вышла и вернулась, принеся мне масло и ветошь…

— Ты, кажется, дал ей что-то, – заметила Доркас.

— Да, я дал ей орихальк, чтобы она принесла ширму. За эти деньги ей, наверное, приходится работать целую неделю… В общем, ты ушла мыться, а вскоре после этого харчевник привел официанта с подносом.

— Вот, значит, почему я ее не видела… Но официант, должно быть, понял, где я сижу, потому что свободных мест больше не было. Он оставил записку под подносом в надежде, что я найду ее, когда вернусь. Еще раз – с чего там начиналось?

— «Эта женщина была здесь раньше. Не верь ей».

— Значит, записка предназначалась мне. Будь она для тебя, там было бы определенное указание на меня или Агию. Хотя бы по цвету волос. Если б она была адресована Агии, ее положили бы на другой край стола – так, чтобы ее нашла она.

— Значит, ты напомнила кому-то его мать…

— Да.

На глазах Доркас снова выступили слезы.

— Но ты еще слишком молода, чтобы иметь ребенка, который в состоянии написать подобную записку.

— Не помню.

С этими словами она спрятала лицо в широких складках накидки.

Осмотрев меня и решив, что в лечении нужды нет, дежурный лекарь попросил нас покинуть лазарет – мой плащ и меч, как он выразился, «отрицательно влияли на прочих пациентов».

На противоположной стороне того здания, где я обедал с солдатами, нашлась лавочка с товарами, отвечавшими всем их надобностям. Среди поддельных драгоценностей и прочих безделок, какие солдаты обычно дарят своим возлюбленным, отыскалась там и женская одежда. Кошелек мой был сильно истощен ужином в харчевне «Утраченная Любовь», куда мы так и не вернулись, однако купить Доркас дзимарру я смог.