Книга Последний на курсе, страница 78 – Алекс Эвейкин

Семь поясов шевельнулись — незаметно для глаза, без единого звука. Просто моё внимание, которым я уже коснулся их по привычке, вдруг перестало быть только моим. Нить чтения, тонкая, осторожная, легла на живой слой — и слой ответил. Мягко. Ласково почти. Как тянется к руке домашний зверёк, если его долго кормили с ладони. Я отдёрнул внимание.

Поздно.

Вот тогда я понял всё разом — поздно, как понимаю обычно. Поклон со стены у Заводи был не «я тебя заметил». Он был «приходи». Ворон не стал убивать меня там, хотя мог. Он дал мне уйти, унести страх, злость и любопытство, зная, что у такого, как я, любопытство грызёт сильнее страха. Четыре дня я гордился, что копаю тайно, что слишком мал и слишком беден на силу, чтобы за мной охотились всерьёз. Он не охотился.

Он оставил дверь открытой.

Я пришёл сам — бесплатно, своими ногами, сказав сестре «обещаю» и наставнику «не буду».

Семь поясов сомкнулись.

Я рванулся — без мысли, всем телом сразу. Нить от рывка только глубже легла в узор.

Не больно. В этом был ужас: совсем не больно. Просто в какой-то миг я понял, что не могу отнять нить чтения. Она влилась в узор и стала его частью. Я попробовал отпустить — то самое держать-отпускать, которому Тойн учил меня с первого дня. Узел не пустил. Отпускать можно то, что держишь ты. А тут держали меня.

Я очень осторожно повёл нить в сторону, на волосок, даже не пытаясь вырваться. Узел подался следом — без рывка, без наказания: учтиво, как опытный собеседник, который ещё до твоей фразы знает, куда ты клонишь, и уже поставил туда стул.

Я замер — узел тоже замер.

— Не дёргайся, — сказал голос из глубины палаты. — Сделаешь себе больно. Узел не любит, когда дёргаются. Я знаю: я его вязал.

Голос был спокойный, чуть усталый — как у человека, которого оторвали от тонкой работы на самом неудобном месте.

Из-за мёртвой половины узла вышел немолодой мужчина. Обыкновенный.

Вот это подкосило сильнее ловушки: усталое умное лицо вместо плаща, маски или чёрной тени в углу. Простая тёплая одежда, заплатка на локте, руки в застарелых пятнах от маны и масла — руки мастера, почти как у Тойна, только моложе и ровнее. Я искал в нём тот огромный тихий поток, который видел у Заводи, и не находил. Он спрятал себя весь, до донышка, так гладко, как я учил прятаться Миру.

— Ты пришёл, — сказал он и посмотрел на меня без всякой угрозы. Скорее с интересом. — Я думал, раньше. Глазастый мальчик с Заводи. Всё гадал, хватит ли тебе духу полезть вниз. — Он чуть склонил голову набок, и я узнал тот самый поклон, только теперь вблизи. — Хватило. Жаль.

— Кто вы? — спросил я.

Голос у меня сел. Не от страха, ещё нет; я был занят тем, что читал узел вокруг горла и искал хоть один слабый стежок. Привычка иногда милосердна: пока работаешь, не умираешь целиком.

— Не ищи, — сказал он мягко. — Слабого стежка там нет. Я вязал его не для дурака с большим резервом. Те сюда не спускаются, им и в голову не приходит, что замки ищут под колодцами. Я вязал его для умного с маленьким. Для читающего. Таких, как ты, на город один-два за сто лет, и каждый рано или поздно приходит посмотреть, кто разбирает стену.

Он подошёл ближе, остановился на расстоянии вытянутой руки и оглядел узел вокруг меня так, как Тойн оглядывал мою работу. Только работой был я.