Книга Последний на курсе, страница 6 – Алекс Эвейкин

— …а я говорю, можно, — донеслось до меня. — Если по чуть-чуть и с любовью.

— Нельзя кормить дозорных лошадей пирогом, — упирался страж без всякой надежды в голосе. — Это казённые лошади.

— Это был очень маленький кусочек.

— Это был мой обед.

— Так лошадь была голодная, — терпеливо, как маленькому, объяснила Мира. — А вы — нет. Вы просто жадный. У вас на лице написано, что вы сегодня уже ели.

Страж открыл рот, закрыл, посмотрел на меня с немой мольбой человека, тонущего на мелководье. Лошадь за его спиной дожёвывала улику и выглядела куда спокойнее хозяина.

— Мира, — сказал я. — Ты опять скормила служивому человеку его обед?

— Я скормила его лошади, — с достоинством поправила она и спрыгнула с тумбы. — Это совсем другое. Лошадь была благодарнее.

И налетела на меня, обхватила, ткнулась макушкой под рёбра — туда, где у меня обычно ныл пустой резерв. От неё пахло улицей, пирогом и холодным камнем ворот. Я положил ладонь ей на затылок, на спутанные после ветра волосы, и весь день: список, и тусклый светоч, и «Вереск видит лучше всех и стоит последним», и фырканье за соседним столом — весь день вдруг стал лёгким и неважным, как пустая кружка, которую и уронить не жалко.

— Закончил? — спросила она первым делом, без «как ты» и «что было». Сразу к делу. Мы с ней похожи больше, чем мне иногда хотелось бы.

— Почти. Последний штрих — дома. При свече. Будешь придерживать.

— Буду, — серьёзно пообещала она, как обещают важную работу. И, пока мы шли вниз от ворот, всё-таки спросила, искоса, тем нарочито небрежным тоном, которым спрашивают о том, что на самом деле болит: — Тебя сегодня опять поставили последним?

— Опять.

— Они дураки.

— Они не дураки, Мира. У них просто много маны.

Она обдумала это. Мира всё обдумывала всерьёз — у неё в голове, как и у меня, был свой порядок, и она не ставила галочку, пока цифры не сходились.

— А у тебя много чего? — спросила она наконец. — Раз у них маны. У тебя должно быть много чего-то своего. Так честно.

Я подумал. Над нами кричали стрижи, выписывая в холодном небе свои быстрые росчерки; под нами горбатился Медный мост; впереди лежал нижний город, пахнущий хлебом и пенькой, и где-то совсем далеко за ним, за стеной, за городом, лежали пустоши, на которые мы оба по привычке не смотрели и о которых я в тот день ещё не думал.

— Терпения, — сказал я. — У меня очень много терпения.

Мира поморщилась.

— Скучно. Лучше бы маны.

— Не спорю, — сказал я. — Но маны у меня сегодня не прибавится. А терпение к вечеру иногда возвращается.

— Это ты сейчас придумал, чтобы я не расстраивалась.

— Прямо сейчас. Но звучит почти прилично.

Она засмеялась — и я засмеялся, — и она взяла меня за руку. Ладошка у неё была тёплая и липкая от пирога; на моём рукаве тут же остался жирный след. Я сделал вид, что не заметил. Она тоже сделала вид, что не заметила, хотя заметила первая.

Мы пошли домой, где нас никто не ждал, кроме нас самих, двое из семьи, в которой когда-то было четверо. Мира прыгала через трещины в мостовой и каждый раз тянула меня за собой, будто я без неё непременно наступлю не туда. У Медного моста она вдруг остановилась, подняла мою руку и посмотрела на жирный след на рукаве.

— Пирог, — сказала она.

— Вижу.

— Это не я.

— Конечно.

Она попыталась стереть пятно большим пальцем, размазала только шире, вздохнула и спрятала мою руку обратно в свою ладонь.