Книга Последний на курсе, страница 4 – Алекс Эвейкин

Ровен замер с камнем в пальцах. У него на большом пальце чернела свежая чернильная клякса — значит, перед занятием он всё-таки пытался что-то списать в конспект и не успел высушить. Потом он посмотрел на меня так, как смотрят на муху, которая вдруг заговорила человеческим голосом: больше с изумлением от самого факта, чем со злостью.

— Спасибо, чашка, — сказал он. И, поскольку потеха явно намечалась, сказал громче, для тех, кто повернулся: — Свой засветить не можешь, а мой чинить взялся? Может, ты мне его и зажжёшь заодно? Тебе же не жалко, у тебя вон сколько.

Засмеялись — между делом, как смеются над привычной шуткой, которую уже и за шутку не держат. Я смотрел на трещину в его камне и молчал. Сказать было больше нечего. Я уже сказал.

Ровен закатал рукав — картинно, он всё делал картинно, — и влил. Резко, сильно, с тем избытком, который у сильных называется уверенностью. На один удар сердца это даже было красиво: камень налился светом изнутри, как наливается кровью кулак. Трещина у основания вспыхнула тонкой синей ниткой.

А потом лопнул.

Не страшно. Щёлкнул, как орех, и треснул надвое, и по залу брызнул колкий холодок выпущенной впустую маны — то самое неприятное ощущение мурашек по резерву, от которого передёргивает даже сильных. Ровен отдёрнул руку, выругался, потряс пальцами. По костяшке у него пошла белая полоска ожога, быстро розовея. Половинки светоча укатились по столу. Смех оборвался.

— Дольган, не дуйте на соседей, — сказал Делн рассеянно, не разобравшись, и кто-то прыснул, а Ровен побагровел, потому что быть посрамлённым — это одно, а быть посрамлённым и вдобавок перепутанным с кем-то — совсем другое.

— Это не я, — буркнул он. — Камень бракованный.

— Камень бракованный, — согласился я тихо, в пустоту.

Ровен услышал. Конечно, услышал. В пустоту я попал хуже, чем в Ровена.

Ровен повернулся ко мне всем телом. Багровый, с саднящими пальцами, при свидетелях. Я понял, что сейчас будет, и приготовился к этому так, как привык, — то есть никак, просто перетерпеть.

— Раз ты такой глазастый, — процедил он, — может, покажешь? Зажги. Давай. Весь курс смотрит. Покажи, как надо.

— Ровен, — сказал Делн, уже разобравшись и оттого ещё более усталый. — Сядьте. Вереск, у вас тоже светоч. Раз уж зашла речь.

Он не злорадствовал. В том и беда с Делном: он просто доводил начатое до конца, потому что так положено. Он подвинул мне через стол новый камень — целый, без трещины, я проверил сразу, по привычке, — и весь зал, которому стало скучно гудеть, повернулся посмотреть, как последний на курсе будет зажигать то, что он не может зажечь.

Я взял камень. Он лёг в ладонь холодный и тяжёлый. На гранях осталась пыль от чужих пальцев; я стёр её большим пальцем. Большой палец тут же стал меловым. Я смотрел на него, а не на лица.

Открыл резерв и дал поток — осторожно, тонко, потому что лить мне особо нечего, и расплёскивать я не могу себе позволить ни капли. Я вёл его ровно, как умел, как, наверное, никто в этом зале не умел вести, — но вести и наливать — это разные вещи. Мой тонкий ручеёк добрался до сердцевины, обошёл грубый заусенец внутри, лёг правильно, без лишнего. И всё равно его хватило на то, на что хватало всегда. Камень нехотя налился тусклым, болезненным светом, какой бывает у фонаря, в котором кончается масло. Света этого едва достало бы, чтобы разглядеть в темноте собственные руки.