Книга Последний на курсе, страница 47 – Алекс Эвейкин

Начал я с книг — там, где всё начинают.

В Веретене было книгохранилище, низкое, пыльное, куда последних на курсе не гнали и не звали; туда вообще мало кого звали. Старый хранитель, глухой на одно ухо, пустил меня без вопросов — он пускал всякого, кто не шумел, ему было всё равно. На прощание он каждый раз желал мне «удачи в учении» — громко, как говорят глуховатые, — и я каждый раз вздрагивал на всё хранилище. Я сказал, что готовлю работу про древнюю руноработу нижнего города. Это было почти правдой, а почти правда у меня всегда выходила убедительнее лжи.

На третий день в хранилище заглянул управский писарь со стопкой отчётов. Проходя, он спросил у хранителя — не у меня, — что это за усердный такой завёлся, и хранитель прокричал ему на всё хранилище мою легенду про древнюю руноработу. Писарь поглядел на меня дольше, чем глядят на мебель, кивнул и ушёл. Ничего не случилось. Только затылку моему весь остаток дня было тесно.

Три дня я просидел в этой пыли, и три дня хранитель шаркал ко мне с тем, что я просил, не спрашивая зачем. Я перебирал ломкие свитки в нитяных перчатках, какие он совал мне, чтоб я не пачкал; читал выцветшие управские отчёты про переборки стен, про чистку колодцев, про то, в каком году чинили какой контур. И понемногу понимал, что историю города можно читать по таким мелочам, как болезнь — по записям лекаря. Город болел циклами. Раз в полтораста лет пустошь начинала дышать, край едва выживал, обвязывался руной по самое горло — а потом всё затихало, и записи про это делались реже, глуше, будто приглушали не саму болезнь — память о ней. И чем ближе к нашим дням, тем глуше. О последней большой Течи — той, полтораста лет назад, — не было почти ничего. Почти. В этом «почти» я и нашёл, что искал, — кое-что похуже всякого «ничего».

Я нашёл форму вырезанного.

В описи хранилища — толстом журнале, куда поколениями вписывали, что и где лежит, — значился свиток: «О заставе семипоясной и о годах большой Течи, списано с управских книг». Номер полки. Номер связки. Рукою лет на полтораста старше моей. А на полке, под этим номером, в этой связке свитка не было. Он не истлел и не потерялся — его вынули. Бечева связки была перевязана заново, и перевязана недавно: старая пенька на узлах тёмная, а тут один узел светлее прочих, моложе. Кто-то развязал, вынул один свиток, связал обратно и положил, как было. Я подержал эту бечеву в пальцах и прочёл узел, как читал всё: вязал не библиотекарь — у библиотекаря узел ленивый, в одну петлю, на «и так сойдёт». Этот был затянут аккуратно, на совесть, рукой, привыкшей, чтоб держало. Кто-то прибирал за собой с тем же тщанием, с каким делал всё прочее. И от этой опрятной чужой бечевы мне стало муторнее, чем стало бы от разорённой полки: погром оставляет вор, а тут прибрался хозяин. В описи строку оставили — описи толстые, всех строк не вычистишь, на это и расчёт: кто полезет сверять полку с описью, кроме сумасшедшего? Я полез. И держал теперь в руках не свиток, а его отсутствие, точное, аккуратное, имеющее номер.

Прежде чем поставить связку на место, я перевязал бечеву — не подумав, просто руки привыкли вязать как вяжут. Уже на лестнице до меня дошло, что я наделал: для того, кто затянул тот аккуратный узел, мой узел — такая же подпись, как его для меня. Вернуться и перевязать было поздно и глупо: дважды тронутая бечева кричит громче тронутой однажды. Я унёс эту оплошность с собой и положил туда же, где лежал весь мой невесёлый улов.