Книга Последний на курсе, страница 46 – Алекс Эвейкин

— Забыли, — сказал я. — Старое, кому интересно.

— Я тоже так думал. Сорок лет так думал. — Он поднял на меня глаза, и оттого, что Тойн, который договаривал всё, на этот раз не договорил, по спине у меня прошёл холод злее всякого пульса. — А теперь думаю: не забыли. Стёрли. Тщательно, без следа. Кто-то очень не хотел, чтобы про это помнили. И если ты пойдёшь раскапывать, мальчик, — ты пойдёшь туда, где этот кто-то всё ещё есть. И всё ещё не хочет.

За узким окном третьего витка темнело. Где-то внизу спала Мира, у которой было «через три года». Где-то в глуби пустоши кто-то невозмутимо подводил свой счёт — на одну долю короче прежнего. А здесь, на верстаке между нами, лежал обломок, который кто-то полтораста лет назад очень постарался, чтобы никто не нашёл.

Я взял его в руку. Холодный. Тяжёлый. Настоящий. Кто-то стёр память о конце света — чтобы он пришёл тихо, не узнанным, как уже приходил однажды. Что ж. Я был последним на курсе. Последним, на кого подумают, что он станет копать. А быть никем — это, выходит, единственное, в чём у меня перед ним фора. Что ж. Хоть какая-то.

Наутро после того разговора я пришёл к Тойну рано и сказал ему то, чего он, думаю, ждал и боялся.

— Я пойду искать доказательство.

Тойн поднял на меня свой рыбий глаз поверх линзы и долго не отвечал.

— Я же тебе сказал: искал. Сорок лет назад искал, из любопытства. Нет ничего. Стёрто.

— Вы искали, чтобы узнать, — сказал я. — А я поищу, чтобы показать. Это разное. Мне не нужно, чтобы там что-то было. Мне нужно увидеть своими глазами место, где это что-то выскребли. Дыру я могу предъявить. Делн не поверил в мой страх — пусть не верит. В дыру, выскребенную чьей-то рукой, поверить труднее: дыру видно.

Тойн слушал, и лицо у него делалось всё несчастнее.

— А ты не подумал, — сказал он, — что, если кто-то полтораста лет назад дал себе труд выскрести всё дочиста, он и за полкой приглядывает? Что дыра, которую ты найдёшь, — это не забытая прореха, а капкан? На дыру кто полезет? Тот, кто знает, что искать. То есть ровно тот, кого выскребавший и ждёт.

Об этом я не подумал. Подумал теперь — и отмахнулся, как отмахиваются в восемнадцать от всего, что мешает делать задуманное.

— Я тихо. Гулякой. Меня никто не…

— «Меня никто не», — повторил Тойн с горечью. — Любимая твоя песня. Меня никто не замечает, я последний, я цоколь, мне всё можно, я невидимый. Мальчик, невидимым себя считает каждый, кого вот-вот заметят. — Он отвернулся к верстаку. — Иди уж. Тебя не удержишь. Только запоминай дорогу назад. И каждый вечер — ко мне. Слышишь? Каждый.

Я говорил это уверенно, а под уверенностью у меня сидело другое, в чём я не сознавался даже Тойну. Доказательство нужно было мне самому, поважнее всякого Делна. Делн ведь был так разумен. Каждое его слово по отдельности — правда: я не сплю, тонкие мнительны, пустошь дышит циклами. И в три часа ночи, когда Мира посапывала за стенкой, а я сидел и считал чужой ровный пульс, у меня в груди всякий раз всползала холодная, подлая мыслишка: а вдруг он прав? Вдруг я и впрямь переутомлённый мальчишка, который сейчас сломает сестре её «через три года» ради того, что ему померещилось от недосыпа? Прежде чем рушить нашу с Мирой жизнь, я должен был знать твёрдо, что рушу её не зря. Мне нужна была одна-единственная вещь, которую можно взять в руки и сказать: вот. Это не страх. Это есть.