Книга Последний на курсе, страница 169 – Алекс Эвейкин

К третьим петухам я успел. Тойн у последних домов поднял фонарь, оглядел меня с головы до ног и выдохнул так, что огонёк лёг набок.

— Живой.

— Целый.

— Говорил?

— Слушал. Говорил, где было нельзя молчать.

— Лучший способ, — кивнул он и до самой мастерской не спросил больше ничего. Там он поставил на огонь своё горячее, тёмное, горькое, выслушал всё и долго молчал над кружкой. На списке «моих» он зажмурился и потёр переносицу, но ругать не стал. Значит, ругать было за что.

— «Каждый раз меня убивал ты», — повторил он. — Понимаешь, что отдал?

— Спуск. Теперь он знает, что меня возвращает смерть.

— Самый верх списка молчания. Сам выложил. — Тойн отхлебнул. — Утешает одно: не задаром. Его «не помню» стоило твоего «убивал» — разменялись, считай, ферзями. Только впредь такие размены готовь заранее.

— Зима, — сказал он наконец. — Что ж. Зимой мастеровые точат инструмент. Будем точить. И учить тебя торговаться так, чтобы старики не седели заочно.

— Вы уже седой.

— Вот именно. Запаса нет.

Мира спала вполглаза, открыла один, ясный, приняла доклад: ночь, цел, одно хорошее — зимой будет тихо.

— Почему тихо — это хорошее? — спросила она, уплывая.

— Потому что в тишине слышно, как ты сопишь.

— Я не соплю. Я дышу с выражением, — сказала Мира, оскорблённая до глубины сна, взвесила мой доклад, кивнула и уснула, не выпуская моего рукава. Я отцеплял её пальцы по одному, как репей, и думал, что одно хорошее сказал ей честно.

Зимой будет тихо. У тишины теперь был договор, цена и срок.

Он вернулся к работе в полночь — ровно в полночь, как по уговору, которого мы не заключали.

Я сидел у окна и услышал это коротким касанием: под Кривым колодцем ожил знакомый ход, мерный, неторопливый, стежок за стежком. Замок снова разбирали. Сети с дорог он снял ещё к вечеру — дороги стали просто дорогами, как и было обещано. Конец света, отложенный на меня, пошёл дальше своим чередом — и в этом, как ни дико, была своя честность: перемирие не отменяло его работы, как не отменяло моей. Мы договорились не трогать друг друга. Про город каждый из нас остался при своём.

Достав ящичек, я поставил у зарубки этого дня два значка: волну — пошёл счёт, и рядом черту — началась зима. Переписка продолжалась — только теперь каждый писал в свою тетрадь.

Спать я не пошёл, хотя имел полное право. Сидел у окна в рубахе, с одеялом на плечах, и слушал вполслуха, как под городом сходит с обороны очередной виток. От каждого снятого стежка в раме чуть дрожало стекло; может, это мне чудилось, а может, старый дом и правда слышал лучше людей. Я держал ладонь на подоконнике и проверял себя: рука холодная, пальцы целые, дыхание не сбилось. Страшно. Просто страх теперь имел адреса. Под Кривым колодцем работал человек, который знал обо мне невозможное и был обязан мне честностью. За стеной стояла межа, которая взвесила меня и не станет миловать. Через два квартала спал старик, который помнил все мои отчёты, а за занавеской Мира дышала с выражением и во сне сердито пинала стену пяткой. Круги назад я нёс всё один и называл это доблестью. Теперь доблесть висела на спинке стула, мокрая и непригодная к носке. На столе лежал ящичек. В нём помещалось больше пользы.

Утром у Тойна мы устроили то, чего не устраивали ни в одном кругу, — военный совет при свете дня. Тойн сдвинул с верстака заказной светоч, поставил на его место холодную лепёшку, как ставят на карту город, и воткнул в неё пять медных шпилек: Кривой колодец, межа, дом, мастерская, восточный пост. Лепёшка треснула у края. Тойн посмотрел на трещину и не стал менять карту.