Книга Последний на курсе, страница 168 – Алекс Эвейкин

— Принято.

— Второе: «моих» считаю я, не ты. Старик. Девочка. Канатчик с домом. Караульный на восточных. Пекариха с Ситного угла. — Я помедлил и добавил, глядя ему в лицо: — И разведчик Кетиль.

Тойн велел не говорить о своих. Я говорил — сам, вслух, по одному. Если я не назову их, он назовёт сам, по своей мере: старик, девочка, расход, пост, случайный разведчик. Это было хуже.

Он поднял бровь — на волос, не больше.

— Разведчик. — Я видел, как он перебирает в памяти и не находит. — Чем тебе дорог разведчик?

— Тем, что жив, — сказал я.

— Хм. — Звук вышел почти Тойнов, и от этого сходства меня передёрнуло. — Принято. Внесу в опись. Дорого же ты ценишь зиму: целыми людьми.

— Я всё ценю целыми людьми. Это у нас с тобой главная разница в счетоводстве.

Он не ответил. Принял и это — без спора: вера у него была рабочая, сорокалетняя, обношенная, как фартук.

— Третье?

— Будет вопрос. Без цены, можешь не отвечать. Зачем тебе на самом деле зима? Ты в шаге от конца своей работы. Я видел замок.

— Затем, что работа подождёт, а ты — нет. — Он сказал это просто, как говорят про погоду. — Сорок лет всё, что я делал, получалось. Это скучнее, чем звучит. А теперь в моём городе завёлся человек, который ходит по времени, как я по швам, и я хочу посмотреть, что он сделает со своей зимой. Считай это стариковским любопытством.

Он встал — легко, без стариковской тяжести, которой притворялся, сидя.

— Занятно. Первый раз за сорок лет заключаю договор, который не собираюсь нарушить. Освежает.

— Почему не собираешься?

— Потому что с тобой это бессмысленно, тот-кто-возвращается. — Он впервые назвал меня — не именем: словом, которое сам для меня сделал, по своей мерке, как делают инструмент под руку. — Нарушенный договор ты просто запомнишь. И в следующий раз договора не будет. Ты единственный человек на свете, с которым я обязан быть честным. Смешно: всю жизнь искал, перед кем нельзя схитрить, — и вот нашёлся.

Он пошёл прочь, вдоль русла, к городу — обыкновенный немолодой человек в простой одежде, под которым трава приминалась меньше положенного. На пятом шаге он остановился, не оборачиваясь.

— Мальчик. То, что возвращает тебя… — пауза была длинной, не по-человечески длинной. — Когда оно предъявит счёт — а оно предъявит, — вспомни, что я спрашивал первым. Не «кто ты». Не «как ты это делаешь». Я спросил: успеваю ли я. Запомни разницу.

И ушёл. Сумерки сошлись за ним, как вода. На валуне, где он сидел, не осталось ничего — ни тепла, ни вмятины в лишайнике. Остались сухари и фляга. Вот это он оставил нарочно: простые вещи, которые не лгут и всё равно не становятся безопасными.

Я взял флягу, открутил крышку, понюхал, закрутил обратно и поставил на место. Один сухарь всё-таки ушёл в карман рядом с камешком — как улика и напоминание, что он умеет накрыть стол у могилы почти правильно.

Я сидел у рыжего русла, пока не продрог. Проверял, что осталось при мне. Точка отката — при мне. Сброс вещей — при мне. Спуск — уже нет: его я отдал сам, за его «не помню». Дорогой размен. Мира и Тойн — уже не целиком; я сам поставил их на стол, чтобы Ворон не поставил вместо них свои безымянные бирки. Заводь — больше не только моя: теперь он тоже знал, что здесь у меня болит, пусть и не знал пока почему. Со мной сидели перемирие на зиму, чужое слово «тот-кто-возвращается» и вопрос, который страшнее всех узлов, — в чьей партии я хожу.