Книга Последний на курсе, страница 155 – Алекс Эвейкин

Я видел тебя, говорил этот стежок любому, кто умеет читать. Видел дверь. Видел, куда зовёшь. Стою снаружи.

А потом я сделал то, ради чего пришёл, — подписался.

Последний виток я положил своей мерой, не пряча: тот самый хват, тот самый обход слева, та самая привычка подпирать сбоку без нажима, которую он срисовал с меня на северном выступе. Я даже мел достал и поставил у нити три точки — мои, на ширину моей ладони. Мел хрустнул о камень громче, чем должен был, и я замер, пока звук не ушёл в кладку. Дописал страницу в нашей переписке его же чернилами. Пусть сверит. Пусть совпадёт. Пусть кончит гадать.

Руки у меня дрожали, когда я убирал инструмент, — теперь уже по-настоящему, без всякой выучки. Я отдал этой подписью больше, чем отдавал кому бы то ни было: преимущество. Маленькое, единственное, выношенное преимущество человека, которого никто не принимает в расчёт. С этой ночи меня принимали в расчёт. Я сам подал прошение. И если завтра под нашими окнами исчезнут уши, это будет значить, что прошение принято.

Ушёл я чисто, по маршруту, и у второго поворота Тойн поднял фонарь на полпальца, и мы спустились в нижний город молча, и сухарь я сжевал, не заметив. У дома, под нашими окнами, спала на скобе слушающая нить. Я прошёл мимо неё своим шагом. Пусть слушает. Шаг как шаг.

Дома я сделал, как было велено: тронул Миру за плечо. Она открыла один глаз — сразу ясный, без всякой сонной мути; за закрытыми веками она будто караулила мой шаг.

— Ночь? — спросила она.

— Ночь. Вторые петухи были, третьих не было.

Глаз изучил меня от волос до ворота, нашёл всё, что искал, и закрылся.

— Принято, — сказала Мира в подушку. И уже из самого сна, невнятно, тоном писаря, закрывающего книгу: — Не наследил?

— Наследил, — честно сказал я. — Нарочно.

— Молодец, что нарочно, — пробормотала она, не поняв ни слова, и уснула по-настоящему.

Я долго стоял над ней и держал в себе это «принято». Потом снял сапоги у порога, чтобы утром она не нашла на полу каменную пыль и не решила, что её проверка была плохой.

Сутки до ответа были устроены издевательски обыкновенно.

Утром в Веретене стояли светочи — очередные, — и я отбыл их: налил свой негромкий, ровный, на две капли, получил от Делна его «ровно» и кивок, посмотрел, как Ровен на этот раз не лопнул камень, потому что я с утра придержал ему локоть в дверях, просто так, по привычке беречь мелкое. Зал гудел, мел сыпался, кто-то у окна спорил о зачёте. Я сидел у глухой стены, последний на курсе, и думал, что из всех людей в этом зале только у меня этой ночью был разговор по переписке с человеком, который разбирает город, — и что, расскажи я это вслух, Делн отправил бы меня высыпаться, и был бы, как всегда, добр, разумен и неправ.

На лестнице меня обогнала Ирис Дольган со своими — шумно, озонно, не заметив. Я посмотрел ей в спину дольше, чем стоило. В первом круге я крикнул в эту спину «куда бить» — и она услышала, и два её удара легли в мою точку. Этот круг шёл иначе, и она не знала ни про гнездо, ни про крик, ни про меня. Странная это работа — помнить людей, которые тебя не помнят. Я к ней привык, но в тот день, между подписью и ответом, она тянула больше обычного.

После полудня я не выдержал и пошёл проверить — не касанием: ногами, глазами, гулякой. У цистерны было пусто и обыкновенно. У моста — пусто и обыкновенно. Даже три точки на камне в тот день выглядели просто мелом: мел и мел, мало ли кто чиркнул, мальчишки вон весь город исчиркали. Город умел убаюкивать не хуже Делна. Город жил, как жил, и в этой обыкновенности было что-то от занесённой руки.